strawberry & cigarettes

Сону захлебывается воздухом, словно его вырвали из-под воды. Слова застревают в горле, превращаясь в невнятный хрип. Он чувствует, что тело ему больше не принадлежит... Холод, проникающий вглубь, исходит от руки, безжалостно сжимающей его шею, перекрывая кислород. В глазах щиплет, и сквозь пелену слез он различает лицо, когда-то полное любви и заботы. Мама. Но сейчас её лицо искажено гримасой отвращения, пока она душит его, беспощадно лишая жизни. В ушах режет знакомый, но от этого еще более ужасающий смех. Смех отца. Сону отчаянно цепляется за простынь, сжимая её до побелевших костяшек, потому что больше он ничего не может сделать. Краем глаза он замечает позади чью-то фигуру. Он молит, чтобы это было лишь плодом его больного воображения, чтобы ему это только казалось. Он готов ко всему, но не к этому. За всей этой жуткой картиной равнодушно наблюдает Сонхун. В его глазах нет ни сочувствия, ни страха, только ледяная пустота. Нет… это не может быть правдой. Он резко проснулся, пытаясь отдышаться. Ему казалось, что чьи-то руки всё ещё сжимают его шею. Всё тело била крупная дрожь, а руки не слушались. Он испуганно посмотрел на мирно спящего рядом Сонхуна и с облегчением выдохнул: не разбудил. Дрожащими пальцами он включил телефон, и на экране снова появились знакомые цифры: 4:00. Опять этот кошмар... Собрав остатки воли, Сону поднимается. Движения скованы, словно каждый шаг требует неимоверных усилий. Он направляется в гостиную и почти бежит, открывая одну за другой дверцы тумбочек. «Ну же, где же оно…» – мысль пульсирует в голове. Наконец, пальцы нащупывают смятую пачку. Две сигареты. Всего две, но сейчас это кажется спасением. Сону выдыхает, и в этом выдохе – облегчение, надежда, отчаяние. Он не курит. Точнее, не курил. Это было давно, он просто баловался с друзьями. Но сейчас… сейчас ему необходимо это. Пачка сжимается в руке, выдавая его дрожь. Он хватает зажигалку со стола на кухне и, стараясь не шуметь, проскальзывает на балкон. Холодный воздух обжигает легкие, но Сону этого не замечает. Он подходит к перилам и бессильно облокачивается на них. Усталость – всепоглощающая, давящая на плечи, сковывающая дыхание. Глаза невольно наполняются слезами, несмотря на все попытки их остановить. Солёные капли обжигают щеки. Сону моргает, пытаясь смахнуть их, и одновременно зажигает сигарету. Первая затяжка – резкая, горькая, но сейчас приятная. Он делает глубокий вдох и вместе с дымом глотает солёные слезы, впитывая в себя хоть немного мнимого успокоения... Ночи стали для Сону вратами в личный ад. Днём он надевал маску беззаботности, стараясь не выдать бушующее внутри него море тревог. Он цеплялся за рутину, как утопающий за спасательный круг, лишь бы не дать тёмным мыслям вырваться на свободу. Но стоило солнцу скрыться за горизонтом, как барьеры рушились, и разум наводняли болезненные воспоминания, страхи и сомнения. Мысли роились в голове, словно потревоженный улей. Каждая из них жалила, оставляя после себя ноющую боль. Он ворочался в постели, пытаясь унять этот внутренний хаос, но тщетно. Чем сильнее он боролся, тем громче и настойчивее становился хор мучительных голосов. Бессонные ночи превратились в пытку, выматывая тело и душу. Каждое утро он встречал с тяжелыми синяками под глазами – видимым отражением его ночной борьбы. От осознания всего происходящего в груди нарастала давящая, невыносимая боль. Он скучает и любит… любит тех, кто, кажется, совсем не хочет его видеть. Тех, кто вместо поддержки и понимания готов обрушить на него свой гнев и неприятие. Он боялся представить, что произойдет, если они узнают, как он живет сейчас... Если они узнают о Сонхуне... В глубине души он понимал, что они просто откажутся от него. Родители должны быть счастливы, видя, что их ребенок счастлив. Но его родители, казалось, не желали ему счастья. Они жили в своем мире, где его чувства и желания не имели никакого значения. И как теперь жить с этой ноющей, разъедающей болью в груди? Как найти в себе силы двигаться дальше, зная, что самые близкие люди могут отвернуться от тебя в любой момент? Этот вопрос оставался без ответа, эхом отдаваясь в его сознании. Сонхун сразу понял, что с Сону что-то не так. Тревога в его глазах нарастала, а голос, полный искреннего беспокойства, звучал как призыв о помощи. Он нежно, но настойчиво пытался разговорить Сону, убеждая его, что не стоит нести этот груз в одиночку. «У тебя есть я», — говорил он, и в этих словах звучала готовность разделить с ним его боль. Однако Сону не мог этого сделать. Раны Пака только начали затягиваться, и Сону боялся, что его проблемы станут той последней каплей, которая вновь откроет кровоточащие раны. Он не хотел быть обузой, не хотел снова видеть Сонхуна таким… В глубине души Сону верил, что справится сам. Он твердил себе, что достаточно силен, чтобы пережить этот шторм. Но с каждой бессонной ночью, с каждой новой волной мрачных мыслей эта уверенность таяла, оставляя после себя лишь горький привкус одиночества и страха. Он тонул в собственном молчании, боясь попросить о помощи, и это молчание становилось его самым страшным врагом. Он переполнен тошнотой от собственной личности – от роя мыслей, что жалят его мозг, от чувств, которые скребут когтями по душе, оставляя кровоточащие раны. Усталость – не просто чувство, это всепоглощающая тьма, которая окутывает его, лишая сил и веры в будущее. Он до рези в глазах, до дрожи в руках устал от самого себя – от этого бесконечного самокопания, от этой бездны сомнений и страхов, что зияет внутри. Желание бежать, сбросить с себя это бремя, становится невыносимым. Представляется желанная пустота, где нет места ни единой мысли, ни тени эмоции. Сбежать от самого себя, от той версии, что кажется ему отвратительной и чужой. Но это ускользающая мечта, с каждым днем обрастающая колючей проволокой невозможности. Сон, когда-то бывший спасительным оазисом, теперь лишь короткая передышка перед возвращением в этот кошмар. С каждым разом просыпаться становится все тяжелее, реальность ощущается как наждачная бумага, сдирающая кожу с нервов. Он балансирует на краю, понимая, что еще немного и он сорвется в пропасть, где его поглотят отчаяние и саморазрушение. И вот, когда он уже готов отпустить себя, когда ноги подкашиваются от слабости, когда горизонт застилает пелена слез, появляется рука. Рука Сонхуна, крепкая и теплая. Она ловит его, не давая упасть в бездну. Эта рука – не просто физическая поддержка, это нить, связывающая его с реальностью, с жизнью, в которой он уже почти перестал верить. В этом прикосновении – молчаливое обещание: "Я здесь. Я не позволю тебе упасть". Тепло, исходящее от руки Сонхуна, проникает в самое сердце Сону, растапливая лед отчаяния. Он чувствует, как возвращается способность дышать, как в груди зарождается робкий, но такой важный росток надежды. Ради Сонхуна, ради этого проблеска света в кромешной тьме, он готов бороться. Он будет цепляться за эту руку, как утопающий за спасательный круг. Болото, в которое он погружается, липкое и удушающее, все еще тянет его на дно, но теперь у него есть цель. Есть причина не сдаваться. Он смотрел на Сонхуна и видел в его глазах свою борьбу, отражение собственной боли, но ещё – светлую, непоколебимую веру. Ради этой веры, ради любви, что согревала даже в самые темные ночи, он обещал себе выбраться из этого липкого болота. В сжатой ладони – вся его воля, вся благодарность Сонхуну и слабая надежда на лучшее. Бороться. Ради себя. Ради Сонхуна. Но правда в том, что с каждым днём борьба становилась всё более изнурительной. Он ощущал, как силы покидают его. Голова бессильно склонилась, плечи задрожали. И вот, не в силах сдержать бурю эмоций, он опять плачет. - Сону… – тихий, встревоженный голос раздался за спиной. Ким замер. Он не хотел, чтобы Сонхун видел его таким. Он чувствовал себя слабым и разбитым. Не должен был... Но его мысли прервались, когда тёплая ладонь Пака коснулась его плеча. - Почему ты куришь, м? – спросил Сонхун мягко, с нежностью. Сону застыл на месте, не в силах пошевелиться. Он боялся повернуться к нему, потому что знал: если он встретится с этими глазами, то не сможет удержаться. Молчание будет нарушено. - Солнце… Больно? Эти простые слова пронзили его, словно стрела, и боль распространилась по всему телу. Сону с трудом сглотнул, пытаясь унять дрожь, но не ответил. Пак понял его без слов. Сонхун отстранился и встал рядом, плечом к плечу. Сонхун молчал. Ветер играл с их волосами, унося вдаль запах табака и горечи слёз. Сону замер, боясь произнести хоть слово. - Знаешь, - тихо начал он, его голос слегка дрожал от холода, но звучал уверенно и спокойно. — Иногда я тоже ощущаю подобное. Как будто тону в этой мутной воде, и кажется, что нет никакого выхода. Сону медленно повернул голову. В глазах Сонхуна он увидел отражение той же боли, которую так отчаянно пытался скрыть. - Но потом я вспоминаю о тебе, - продолжил Сонхун, глядя Сону прямо в глаза. - Вспоминаю твою улыбку, твой смех. Вспоминаю, как ты смотришь на меня… И понимаю, что должен бороться. Ради нас. Он нежно взял руку Сону в свою, переплетая их пальцы. - Сону, послушай меня. Мы оба знаем, что значит быть сломленными, когда жизнь бьет без жалости. Мы оба видели слишком много дерьма. Но знаешь что? Мы встретились. Среди всего этого хаоса мы нашли друг друга, так что давай бороться вместе. Сону крепче сжал его руку. Слова Сонхуна, простые и искренние, проникали в самую глубь его души, растапливая лед отчаяния. - Мы вместе, и я всегда буду рядом с тобой. Я здесь, чтобы поддержать тебя и напомнить о том, кто ты есть на самом деле. Он взял его руку и нежно поцеловал костяшки пальцев. - Ты не один, Сону. Ты никогда не будешь один. Если бы только Сону знал, что разговор с Сонхуном поможет ему почувствовать себя лучше, возможно, он бы заговорил с ним раньше. Он действительно ощущал... Ощущал, что не одинок. Он прижался к Сонхуну, уткнувшись лицом ему в плечо. - Я… Я так сильно люблю тебя… Сонхун крепко обнял его, прижимая к себе. - Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете, солнце. - произнёс Пак тихо. - Пойдём домой, простудишься. Сону кивнул, и Сонхун, крепко сжав его руку, повел в комнату. Наконец-то Ким смог спокойно заснуть. • • • Чонвон переминался с ноги на ногу, чувствуя себя неловко. Зачем он вообще сюда притащился? Да, он и Джей стали ближе, но это не оправдывает его навязчивое желание увидеть Пака. Он даже вытащил друга в этот чёртов бар, лишь бы подвернулся шанс взглянуть на Джея, который, кажется, и так отлично проводил время. По крайней мере, его пьяное выражение лица говорило само за себя. Ревность внезапно захлестнула Яна. Зря он всё это затеял… - Чего застыл? - прищурился Джей. - Что, уйти надо? – обиженно спросил Чонвон и повернулся, чтобы уйти, но его схватили за руку. - Нет… Пожалуйста, – тихо сказал Джей. Чонвон удивлённо посмотрел на хёна. Он никогда не видел его таким… нуждающимся? - "Пожалуйста"? - Ян Чонвон, ты слышал. Чонвон довольно ухмыльнулся. - Ну, раз уж так просишь, – дразняще ответил он. Джей вдруг начал стягивать галстук. Чонвон ошарашенно уставился на него, а потом схватил за руку. - Ты чего творишь?! - Мгм… Чонвон, мне жарко… - Это повод раздеваться на людях? – Тогда… Тогда уведи меня туда, где никого нет, – тихо сказал Джей, наклонившись к уху Чонвона. Чонвон тут же покраснел, но отступать не собирался. Он схватил его за руку и потащил в сторону комнат. Джей что-то невнятно бормотал всю дорогу. Стоило им оказаться в комнате, Чонвон запер дверь на ключ. – Чонвон-и, что с тобой? Чонвон повернулся к Джею и начал подходить ближе. Он понимал, что поступает неправильно, но впервые видел Джея таким – раскрепощенным и жаждущим. Обычно сдержанный и гордый Пак сейчас умолял его остаться… Это сводило Чонвона с ума. Когда Джей подошел к кровати, Чонвон толкнул его на нее, нависая сверху. – Вон… – едва слышно прошептал Пак, видя в глазах Чонвона что-то, чего не видел раньше. Чонвон нежно провел рукой по лицу Джея, убирая пряди волос, а затем большим пальцем коснулся его губ. Джей шумно вздохнул. – Хён, – тихо сказал Чонвон, отстраняясь и серьезно глядя на Джея. – М? – Что ты здесь делал? От взгляда серьезного Чонвона у Джея помутилось в голове, а в штанах стало невыносимо тесно. Все тело горело от тепла, исходящего от Яна. – Я… Я просто отдыхал, – сказал Пак, с трудом сглотнув слюну. Чонвон недовольно приподнял бровь, и его рука потянулась вниз, дразняще проведя по набухшему члену Джея сквозь ткань. Пак издал едва слышный стон. – Отдыхал, значит… – прошептал Чонвон и сжал возбужденный орган сквозь джинсы. Джей не сдержался и громко застонал. – Джей, кажется, у тебя неприятности, – сказал Чонвон, медленно двигая рукой вверх и вниз, мучая Пака. – Чонвон… Не дразни меня… – Да что ты, – сказал Ян, убирая руку. – Я бы помог тебе, но ты плохо себя ведешь, – сказал Чонвон, поднимаясь с Джея. Но не успел он и охнуть, как Пак потянул его на себя, переворачивая под себя. – Нет уж, Ян Чонвон. Ты мне поможешь, – прорычал Пак, прижимаясь к шее Чонвона и проводя по ней языком, заставляя того судорожно сжать простыню. Чонвон сменил их позиции, снова нависая сверху, и устроился удобнее на коленях Джея. Пак немедленно схватил его за ягодицы, прижимая ближе. Но когда он приблизился к губам Яна, тот отстранился. – Ну же, хён, будь хорошим мальчиком. Скажи это, давай, – прошептал Чонвон, начиная тереться о Джея. – Чонвон… Пожалуйста… Довольно ухмыльнувшись, Чонвон приблизился к губам парня.