Dichromatic Lotus Butterfly

Восхитительный, прекрасный день. Невидимый простому глазу купол, браво охватывающий много-много гектаров земли, слегка переливался, перламутрился, как обычное голубое небо. Ленты облаков наискось перечёркивали бескрайнюю лазурь. На самом её дне, в зените, полыхало белое солнце, такое же, как день, и два, и год, и два, и сто лет назад, но, о боги, это было так красиво. Обыкновенный и ничем не примечательный тёплый день был прекраснее любого другого дня, когда случались необыкновенные ненастья и катаклизмы. Сладко пахли цветы... помню, словно это было вчера. Я шла сквозь лесную чащу, такую невероятно зелёную в лучах ниспадавшего солнца, как будто вся зелёная краска Земли собралась в моём поле зрения. Поблизости не было ни деревни людей, ни храмов, ни ёкайских прибежищ. Нетронутый девственный лес. Я ступала по густой траве без намёка на тропинку. Она забивалась под подол и щекотала щиколотки, что в какой-то момент мне захотелось снять туфли. Я подумала, сняла их. Кинула в разрыв. И дальше босиком отправилась по прохладной траве, при каждом шаге на короткий миг срастаясь ногами с благодатной почвой. Я шла на прогалину, сиявшую белым между двумя дубами, и мне казалось, что весь этот лес принадлежит только мне одной. За дубами открывался окружённый лесом простор. Секретная поляна, по центру которой лежал пруд, — точно огромный глаз. Закрывается, когда падает ночь, раскрывается, когда утро охватывает податливые небеса. Я часто ставлю точку в середине пруда, провожу перпендикуляр, ставлю вторую точку метрах в пятидесяти над первой. Открываю там собственный глаз и, смотря неотрывно вниз, играю с самим Генсокё в гляделки. Всегда проигрываю. Признаю поражение с родительской гордостью, ведь не могу стать сильнее населённой полчищами ёкаев земли. Да и есть ли смысл в этом? Нужно выйти на поляну, взглянуть на знакомый пруд, но я приблизилась к прогалине, и большая бабочка выпорхнула из толщи дневного света. Я вскинула руку, даже не думая, и она аккуратно присела на указательный палец. Вблизи я разглядела окрас: необычный. Двуцветный. Белый и красный изумительно сочетаются — решила я ещё тогда. Бабочка не улетала, и я, оттопырив палец, взяла её с собой на секретную поляну. Над прудом танцевала красно-белая жрица. Видела ли она меня, была ли я там одна? Я затаилась у старинного дуба, в прохладной тени, и впала в безумное для меня состояние — состояние зачарованности, когда нет сил ни отвернуться, ни уйти. Похожая то на бабочку, раздираемую ураганом, то на рыбку, по кругу плавающую в аквариуме с водорослями и маленьким дворцом, отобравшим у неё настоящую свободу, жрица кружилась над водой исступлённо и безжалостно. Столько раз она теряла равновесие, столько раз скручивалась в пируэтах, от которых даже у ёкая кругом пойдёт голова. Но не падала. Вопреки всему продолжала свой первобытно-жестокий танец. Двуцветная бабочка взлетела с моей руки навстречу залитой солнцем поляне. Я проводила её взглядом, перевела его на пламенный язык, что свирепствовал над оком Генсокё, и удивилась тому, что у жрицы не было крыльев. Или были, но я не видела? Какую границу мне стоило стереть, чтобы их увидеть? Двуцветная бабочка пропала из виду, резко потемнело, похолодало. Вскоре начался дождь, и, когда я пришла в себя, жрицы уже не было видно. Какую границу мне стоило стереть, чтобы увидеть её снова? Она точно растворилась в потоках воды. Я повязала красные ленты на свои почти-белые волосы. Каждый раз, когда я выхватывала взглядом их резвые хвосты, переплетённые с прядями, что с каждым годом выцветали всё сильнее, я вспоминала видение, на целый век обернувшее меня вокруг идеи, что моя судьба… ну, может, и не судьба, но то центральное, в чём лично для себя я бы обнаружила достойный смысл… Должно быть бело-красным. Красное предзакатное солнце, расплывающееся в молочных генсокийских реках. Жемчуг инея на лепестках обманчивых ликорисов. Алые радужки сотен взирающих с неба глаз. Пятна крови, проступающие сквозь свежие, белые бинты. Двуцветная бабочка. Искусной ищейкой я рыскала много недель, но во всём Генсокё не сыскала ни одной такой бабочки. Может, привиделось? Мне ли не знать, что фантазия порой выдаёт себя за истину лучше самой истины? Не хочется зацикливаться на нереальности, которая никогда не входила в мои планы. Но раз в шестьдесят ночей я отчётливо ощущала лапки насекомого на указательном пальце. Так я начала носить атласные перчатки с кружевами, идеально белые, чтобы невзначай поправлять ими хвостики красных лент. И даже под перчаткой печать того тёплого дня жгла мне кончик ногтя. Прекрасный сон мог бы забыться сам собой, как забываются любые вещи, когда воды времени вымывают их из прожилок в породе памяти. Но воды времени капитулировали. Они потерпели крах, который не забыть до конца времён, когда я, кокетливо сложив ногу на ногу, села на разрыв и вскинула голову, чтобы поприветствовать нашу гостью, сфокусировала наконец сонный взгляд и заметила красно-белую жрицу. Она парила среди мрака Мира Мёртвых, яркая, светлая. Вокруг неё не было ничего — потому что это Мир Мёртвых! — но на миг мне почудилось, что это потому, что вокруг, кроме неё, действительно ничего не осталось. Потом — как в тумане. Новая жрица Хакурей, новые инциденты, новый быт Генсокё, до одури напоминающий старый, с тем лишь изменением, что красно-белая судьба возникала из темноты всякий раз, как я закрывала глаза. Все свои глаза. Красные ленты и красная кровь напоминали двуцветную бабочку, с которой я имела честь познакомиться задолго до её появления. Как яростно она разрешала инциденты! Любой намёк на инцидент она встречала возбуждённым настроением и уже закатывала рукава, готовясь наподдать гипотетическому нарушителю порядка. Забавно было наблюдать за ней со стороны. Как только выяснялось, что инцидента нет, она тут же сдувалась, словно её лишили торта на день рождения. Чуть-чуть ленивая, чуть-чуть жадная, не всегда праведно себя ведущая, хоть и жрица. В общем… очень человечная, какой ей и подобает быть. Когда воспринимаешь людей за букашек, за мясо, — редкие бриллианты их спорного, никогда не меняющегося рода, способны удивить. 博麗神社のおめでたい人じゃないかしら Молодая забавная жрица в красных одеждах, что так близки и одновременно так далеки от моих фиолетовых, стёрла очередного ёкая в пыль. Небо потемнело, сгустилось; метеоритный дождь разрезал знакомый купол крупицами астероидов, они мчались по небу, будто привычные даммаку-пули. Берег реки укрыл горький, траурный дым, в котором я едва разглядела тонкий силуэт. Погибшие ёкаи не оставляют после себя тел, но стоило дымке чуть-чуть рассеяться, раскрывая взору и гохэй, и растрёпанные ветром волосы, как — показалось ли? — я увидела столько красного цвета, сколько там определённо не должно было быть. Двуцветная бабочка расправила чудовищные крылья. И я, и она смотрели в одну точку, на сжимающие жезл человеческие руки. Под задранными рукавами они сплошь покрылись красным. Красная жрица, недвижная, понурив голову, смотрела на свои красные руки, и земля под каблуками её ботинок тоже пропиталась красным цветом. Поймана краснорукой, да? Мы, казалось, очнулись одновременно. Видение рассеялось: река была чёрной, трава — зелёной, человеческие руки — по-человечески белыми. Мерцала налипшая на лиловое небо Луна. А потом жрица с небольшой задержкой подняла голову и обернулась ко мне, словно ища поддержки, и я поняла, что она видела то же самое. Молодая забавная жрица страшна в своём гневе, как страшен самый древний бог войны — лишь потому, что человечество никогда не прекратит бессмысленных войн, и он, в ком нуждается и победитель, и проигравший, вздевает к небу окроплённый алым меч и становится ещё сильнее. Покуда ёкаи нападают на людей, жрица Хакурей не оставит неистовой борьбы. Не завершит свой жестокий танец. Вспоминая красный след на белом, как мел, лице, я впала в безумное для меня состояние — состояние вожделения от запретной мысли, что я жажду дожить до дня, когда двуцветная бабочка раскрошит в пыль меня саму. И я вела себя, как вёл бы себя ёкай, неспособный усидеть на месте, лишь бы нарваться на неприятности. Вчера, сегодня и завтра я подвязывала волосы красными лентами, обтягивала руки атласом перчаток, раскрывала над головой белый зонт с пришитыми по краям красными оборками. Я не помнила, какого цвета были туфли, которые я выкинула в разрыв в тот тёплый день, поэтому вчера, сегодня и завтра я надела красные. И я появлялась там, где обычно бывала она, и всё ещё гадала, какую границу мне стоило стереть, чтобы узреть опалённые солнцем крылья. И шла по пятам или следила из тени, потирая атласными пальцами хвостики красных лент. Но чем чаще и ближе к ней я оказывалась, ожидая уподобления божеству войны, тем больше замечала человечных деталей. Жрица обожает пить сакэ, хотя совершенно не разбирается в его истории и вкусе разных сортов. Выдумывает странные идеи для привлечения в храм последователей и стабильно проваливается в каждой из них. Молодая забавная жрица невероятно мила в своей юношеской горячечной наивности, и именно так, изучая её на указательном пальце, я запоминаю сотни мгновений того, как под красным цветом медленно, робко, несмело проступает белый. Её тихая радость повседневным мелочам, когда никто не видит. Её смирение, когда она осознаёт, что была в чём-то не права, и покорно идёт на уступки с багрянцем смущения на щеках. Её спокойствие, когда она отрывается от дневной работы и долго смотрит в ясное небо, не подозревая, что уже участвует в игре в гляделки. Люблю проводить перпендикуляр и чётко сверху наблюдать за огромной, невинной, чистой душой в хрупком человеческом теле. Сколь абсурден этот оксюморон! Меня пробивает и на смех, и на восхищение, и на зависть. Я очень много всего чувствую, когда смотрю на неё и размышляю, где затерялись крылья. Я слышу музыку, и она звучит по-особенному, как больше никогда не будет звучать. Меланхолия в каждом тембре, ностальгия в каждом интервале. Мелодия плавает в окружающем воздухе. Мне становится грустно и немного тревожно, и вместе с тем тепло от красных и белых звуков, вынуждающих захотеть вернуться. Вернуться куда? Вернуться в когда? Возможно, во времена, когда этот дивный мир был разбит на пёстрые пиксели? Душа в красных одеждах безупречно белая — так сообщают все мои глаза, когда-либо на неё взиравшие. 月が綺麗ですね？ Молодая забавная жрица в красном, что так близок и одновременно так далёк от моего фиолетового, стёрла очередного ёкая в пыль. Небо потемнело, сгустилось; метеоритный дождь разрезал знакомый купол крупицами астероидов. Вокруг свистели даммаку-пули. Берег реки укрыл горький, траурный дым, и тонкий силуэт в клубах дыма показался мне гравюрой. Не помню её более нежной, чем в ночь, когда она валилась с ног на поле брани. Бездыханные тела устлали благодатную землю, и звёзды беспощадно высветили столько красного цвета, сколько было нужно. Как мягка была её склизкая от крови рука. Как горячо было возле искривлённых яростью губ! Мне хотелось прильнуть и раствориться в дикой, доисторической жестокости. Если она бабочка, то я — влекомый на пламя мотылёк… Я впала в безумное для меня состояние — состояние преклонения перед чем-то меньшим, чем я, и одновременно гораздо большим. Ведь я, смотря неотрывно вниз на белую жрицу, пока она двуцветно смотрела в ответ, играла в гляделки с самим Генсокё. 片糸をこなたかなたによりかけてあはずは何を玉の緒にせむ И я побеждена окончательно и безвозвратно. Просыпаюсь поутру в восхитительный, прекрасный день. Меня встречают подушка и алый оттенок приоткрытых губ, сонно сопящих прямо напротив моих. Её добро спасает людей, её зло лишает ёкаев жизни. Но она и не добрая, и не злая. Она человечная. Силуэт бабочки превращается в человеческий, а потом сминается, скругляется — и во мраке Мира Мёртвых воспаряет двуцветный Инь-Ян, напоминающий об абсолютной ценности баланса. Я пала в ноги кровожадной, животной красноте, и меня осторожно поймала иллюзорная, святая белизна. Ничего подобного ей во вселенной не сыщется. Помилуй меня, двуцветная бабочка. Склонись предо мной, красно-белая жрица. Потухает финальный аккорд, и лично для себя я обнаруживаю достойный смысл.