Пусть только ветер знает наши мысли

Когда они вышли из дома, жара накатила сразу — плотная, липкая, от которой воздух дрожал над каменной дорожкой. Кендра, придерживая дверь рукой, мягко подтолкнула Ариану вперёд, следя, чтобы та не запнулась о высокий порог. Девочка сделала шаг и замерла на мгновение, прижимая к себе тряпичную куклу. Аберфорт, уже стоявший у калитки, обернулся к сестре, заслонив ладонью глаза от слепящего света. Альбус вышел последним, и дверь тихо захлопнулась у него за спиной, наглухо отделяя прохладную полутьму прихожей от ослепительного трепещущего зноя летнего дня. Годрикова Впадина жила в собственном ритме, и сегодня он был особенно неспешным. В день солнцестояния — Alban Hefin, как называли его древние друиды, — вся деревушка словно пробуждалась от долгого сна, вспоминая свою волшебную суть. Жители выходили заранее, чтобы не пропустить ни начала, ни подготовки: кто в светлых праздничных мантиях, кто с цветами, вплетёнными в волосы; маленькие дети с раскрасневшимися от солнца лицами носились между домами. Праздник устраивали Поттеры — как и всегда. Их дом стоял на холме, и за ним раскидывалась огромная поляна, где по старой традиции каждый год ставили длинные столы, вырезанный вручную алтарь и выкладывали ритуальный круг из камней. Говорили, ещё в шестнадцатом веке здесь проводили обряды ночи летнего света. Альбус шёл рядом с матерью. Она держала Ариану за руку: крепко, но с заботой. Девочка была спокойна, глаза её были чуть затуманены: Кендра дала ей лёгкий успокаивающий отвар, сваренный утром. Аберфорт, насупившись, брёл чуть позади, пиная редкие комья земли на дороге. Он не жаловался, но Альбус чувствовал, что брату хотелось остаться дома. Или, возможно, уйти куда-то одному. Он всё чаще уходил в одиночные прогулки, и Альбус не винил его за это. По мере приближения к поляне, шум становился отчётливее: смех, звуки скрипки, лёгкий звон колокольчиков, привязанных к ветвям. Над входом в пространство праздника висел венок из свежего дуба, вплетённого вместе с папоротником. Мимо прошла женщина в бежевом платье, неся в руках пирог, украшенный ягодами и символом солнца — круг с восемью лучами. — Здесь будет много людей, — вполголоса сказала Кендра, слегка нахмурившись. Она держала Ариану за плечи. — Но мы не станем задерживаться слишком долго. — Конечно, — отозвался Альбус. Он чувствовал, как мать каждый раз напряжённо оценивает толпу: высчитывает риск, оценивает лица, предугадывает, что скажут, если Ариана вдруг… Но сегодня всё было спокойно. Люди вокруг улыбались, кто-то кивал им в знак приветствия, кто-то протягивал кружку прохладного лимонного сбитня. Столы уже были накрыты: тканевые скатерти, керамическая посуда, корзины с хлебом и медовыми пирогами, кувшины с прохладной водой, настоянной на ромашке и лепестках роз. В центре стоял алтарь, над ним — подвешенный круг из ивовых ветвей, украшенный лентами четырёх стихий. Земля. Вода. Огонь. Воздух. Маленькие фигурки животных стояли у подножия — символы леса, птиц, солнца. Это был не религиозный обряд, но уважение к циклам, к земле и ритму жизни. Они выбрали стол ближе к краю — чуть в тени, под раскидистым орешником. Кендра села рядом с Арианой, сдержанно улыбнулась кому-то из Поттеров, перекинулась парой вежливых фраз. Аберфорт сразу ушёл, пробормотав, что пойдёт поищет Томаса. Альбус остался. Он чувствовал себя зрителем — но не чужим. Скорее, как будто его пригласили в старую пьесу, которую играли каждый год. Вскоре Кендра заметила за соседним столом знакомую семью — старшую ведьму из рода Маклин и её дочь — и, негромко обронив: «Мы на минутку», — повела Ариану туда. Девочка шла спокойно, послушно держась за край материнского платья. Альбус остался один. Он смотрел, как мальчик бросает в чашу на алтаре пучок мяты, как пожилая ведьма в длинном зелёном платье окуривает край поляны пижмой, как кто-то распевает древнюю песню на гэльском почти не в ноту. Мир — не весёлый, но наполненный. Альбус налил себе немного напитка, откинулся на спинку лавки. Он не знал, почему не пошёл снова к Батильде. Почему отложил? Сначала на день, потом — ещё на один. Обещание вернуться к новому знакомому висело в воздухе, как нечто само собой разумеющееся, но он так и не пришёл. Может быть, хотел выдержать паузу. Может, опасался. Или… хотел, чтобы Геллерт сам пришёл. Но он решил пока не думать о нём. Сегодня — день солнца. День света. И он позволил себе просто быть здесь. И время шло на удивление быстро. Ближе к семи часам поляна наполнилась голосами, звоном посуды, дымком от жаровен с запечёнными корнеплодами и пряностями. Альбус по-прежнему держался в стороне, наблюдая за соседями. Рядом кто-то обсуждал новые законы об обороте зелий, кто-то спорил о сортах волшебной бузины. Он почти не слушал, и мысль о том, чтобы ввязаться в спор, вызывала лишь тупую усталость. Сидеть среди людей, чувствовать их без нужды, быть в центре — в этом был странный комфорт. — Ты всегда выглядел так, будто слушаешь что-то своё. Голос был узнаваемым — спокойным, чуть ироничным. Альбус повернул голову. Элин Далравен уже усаживалась рядом: легко и с непринуждённой грацией. На ней было серо-оливковое платье с тонкой вышивкой у горловины, а волосы — тёмные, густые — собраны в косу, перекинутую через плечо. Несколько прядей выскользнули и подсвечивались солнцем. — Элин, — кивнул он. — Рад тебя видеть. — А я — удивлена. Не думала, что ты появишься. Он усмехнулся. — Я умею быть непредсказуемым. Иногда. Особенно по расписанию. Она не громко, но от души рассмеялась. — Что ж, тогда сегодня ты нарушаешь все мои ожидания. Как ты, Альбус? Внутри у него было желание ответить стандартно: «всё в порядке», «всё спокойно», «работаю над собой», — но ни одно из этих слов не звучало честно. — Думаю, я учусь быть на месте, которое не выбирал. И не злиться на это. — Это звучит почти по-философски. — Она наклонила голову, наблюдая за ним. — Ты изменился. Но я не скажу, что неожиданно. Ты всегда был… взрослым. — А ты — прямолинейна. — Прости. — Не стоит, — сказал он и добавил чуть тише: — Я это ценю. Они оба замолчали. Вокруг по-прежнему смеялись, что-то наливали, раскладывали хлеб; стук ножей о тарелки, щелчки посуды, гул голосов. Живой, земной фон. Когда ему было четырнадцать, он впервые по-настоящему влюбился — и, разумеется, это была Элин. Она была старше его на три года. Тогда она казалась ему невозможным сочетанием ясного ума и живого смеха, упрямства и доброты, которую она тщательно прятала. Он считал каждую встречу с ней особенной, каждое её замечание — важным. И, конечно, однажды решился сказать ей. Она выслушала его очень спокойно и очень мягко отказала. Как оказалось, у неё были свои чувства, и он в них не входил. Альбус тогда злился: больше на себя, чем на неё. Они не разговаривали несколько месяцев, и только ближе к зиме он извинился. Не за признание — за молчание. Элин приняла это без упрёков, и с тех пор между ними было ровное и осторожное перемирие. — Ты до сих пор злишься на меня, да? — вдруг сказала она, не отводя взгляда. Альбус вздохнул, глядя вперёд. — Немного. Надо сказать, в четырнадцать это казалось трагедией. — А теперь? Он повернулся к ней и впервые за разговор по-настоящему улыбнулся. — А теперь я понимаю, что ты была права. И что, возможно, это уберегло меня от глупостей. — Или просто от ненужной боли? Он поднял брови, но не ответил. Элин качнула головой, словно отмахиваясь от собственной фразы. — Извини. Я не знаю, зачем я это сказала... Наверное, просто приятно поговорить не с деревенскими простачками. — Они не такие уж простачки. — Знаю. Но иногда хочется… ну, ты понимаешь. Разговора без нужды объяснять каждую мысль дважды. Альбус понял. Искренне. Из-за соседнего стола кто-то позвал её по имени — она обернулась, махнув рукой, и вернулась к нему. — Мне всегда казалось, что ты больше слушаешь, чем говоришь. Даже когда тебя спрашивают. — Возможно, я просто не всегда уверен, что стоит говорить. Молчание надёжнее. — Или удобнее? Он посмотрел на неё. И вдруг почувствовал: это как момент из другого времени. Как будто ему снова четырнадцать, и он ещё верит, что можно сказать всё честно и не быть за это наказанным. Но он уже не верил. — А ты? — спросил он в ответ. — Ты научилась говорить то, что хочешь, или только то, что положено? — Я научилась говорить так, чтобы не пришлось жалеть о сказанном, — ответила она, глядя на свои сложенные на столе руки. — Это не всегда одно и то же... Эта фраза задела его. Элин говорила не как девушка, отвергнувшая его много лет назад, а как человек, который тоже знает цену потерям и компромиссам. Они ещё немного посидели рядом, и ни один из них не спешил искать новую тему. Было не так уж важно, что именно они скажут: важен был сам факт — разговор между ними больше не ранил. Это была не ностальгия и не попытка вернуться. Это был мост — тонкий, крепкий, ненавязчивый. Где-то позади звучал голос старика, рассказывавшего историю о ведьмах и солнце, и о том, как один из друидов когда-то в одиночку усмирил грозу, просто встав босиком на священный камень. Альбус слушал вполуха. Но в этот момент он снова чувствовал себя частью чего-то. Маленького, но живого. Он успел заметить, как на дальнем конце поляны, возле каменного круга, начали собираться Поттеры — хозяева праздника, — чтобы поприветствовать последних гостей. Несколько человек обернулись почти одновременно, как по команде. Альбус проследил за их взглядами, не сразу поняв, что именно привлекло их внимание. В проходе между рядами людей, среди ленточек, качающихся от ветра, и тлеющих чаш с дымящимися травами, стояла Батильда Бэгшот. Рядом с ней — высокий светловолосый юноша, небрежно элегантный в светлой рубашке с закатанными рукавами и тёмных, тщательно выглаженных брюках. Он держался уверенно, чуть задирая подбородок, с осанкой, которая казалась прирождённой — но было в этом что-то нарочитое, словно он считал нужным напоминать всем, что не чувствует себя ниже других. Геллерт. Он выглядел удивительно по-летнему: загорелый, как будто провёл последние дни не в доме с книгами, а на солнце и в движении. Волосы были чуть растрёпаны ветром, а светлые, цепкие глаза скользили по присутствующим. Альбус почувствовал, как в груди без всякой причины сжалось что-то тонкое, почти физическое. Он не ждал его. Не сегодня. Люди вокруг оборачивались: кто-то шептался, кто-то смотрел открыто. В Геллерте было то особое, почти вызывающее присутствие, к которому невозможно остаться равнодушным. Он стоял с лёгкой полуулыбкой, явно оценивая каждого. И при этом не делал ни шага навстречу — только наблюдал. Альбус не шевелился. Лишь на мгновение пересёкся глазами с Геллертом. Тот сразу заметил. Взгляд стал пристальным. Короткий кивок — даже не знак приветствия, а скорее… подтверждение. Как будто тот факт, что они увиделись, был лишь делом времени. Альбус опустил глаза и сделал вид, что снова заинтересовался содержимым своей кружки. — О, Альбус! — Голос Батильды вывел его из задумчивости. Она подлетела к ним лёгким шагом, приветственно улыбаясь. — Я так рада, что ты здесь. Хотела представить тебе моего племянника. Внучатого… Не важно! Но он сказал, что вы уже и так знакомы? Альбус поднялся. Его голос был спокоен: — Да. Мы… виделись. Батильда кивнула с довольным видом, словно это избавило её от хлопот. — Прекрасно. Тогда я вас только формально познакомлю. Элин, это Геллерт Грин-де-Вальд. Мой племянник из Австро-Венгрии. Геллерт, Элин Далравен — она живет напротив Дамблдоров. Они обменялись кивками. Геллерт улыбнулся с чуть склонённой головой, но сдержанно, почти официально. — Очень приятно, — произнес он, с едва заметным ударением на каждом слове, — хотя, должен признаться, не ожидал, что у Альбуса такие… очаровательные соседки. Элин хмыкнула, не без насмешки: — А я не ожидала, что у Батильды такие учтивые родственники. Геллерт усмехнулся. В глазах — весёлый огонёк. — Вы правы. Учтивость — качество полезное. Но, увы, мне редко его приписывают. Батильда, казалось, не заметила скрытого напряжения между ними. — Ну, раз вы уже знакомы, позаботьтесь о нём, — сказала она, легко касаясь руки Альбуса. — Он здесь никого, кроме меня, не знает. А у меня, увы, слишком много разговоров и обязанностей. Она исчезла так же быстро, как и появилась — словно порыв ветра подхватил её и унёс к следующей группе гостей. Они остались втроём. Между Геллертом и Альбусом повисла короткая, чуть плотная пауза. — Кажется, ты избегал меня, — сказал Геллерт как бы между делом, глядя в сторону. — Или был занят, — ровно ответил Альбус. — Вот как. — Мистер Грин-де-Вальд, разрешите подсказку, — сказала Элин, бросив на Альбуса быстрый взгляд. — Альбус просто всегда выбирает, кого впускать. И делает это не спеша. Так что, если показалось, что тебя избегают, — возможно, это ещё не ответ. А просто пауза. Геллерт прищурился. — Значит, мне попался Дамблдор с маской. — А ты, видимо, пришёл в образе. — Альбус повернулся к нему, голос стал чуть прохладнее. — Впечатление производишь уверенное. — А какое ещё тут производить? — спокойно отозвался Геллерт. — Скромный чужестранец, забившийся в угол? Не мой стиль. — Я заметил, — коротко сказал Альбус. Элин, сдерживая улыбку, сделала глоток из своей кружки. Вокруг них зазвучал лёгкий смех: кто-то проходил мимо, неся тарелки с дымящимся пирогом, зазвенела флейта, заглушив на мгновение общий гул голосов. Праздник словно разливался по воздуху: от благовоний — терпкий аромат можжевельника и лавра, от огня — тепло, от медовухи — звон в голове. — Думаю, вы двое справитесь без меня, — сказала она, уже поднимаясь. — Мне пора проверить, не подожгли ли дети круг из шалфея. Она ушла легко, оставив после себя запах лаванды и ощущение, будто разговор стал вдруг теснее. Некоторое время Альбус и Геллерт молчали, в то время как пространство вокруг их стола сжималось под наплывом празднующих. Кто-то смеялся особенно громко, кто-то вставал, чтобы посмотреть на приближающееся факельное шествие. Альбус поднял взгляд — огоньки уже двигались по краю поляны, сопровождаемые мягким гипнотическим пением. Он стряхнул с ладони крошку и на мгновение задержался, словно размышляя, стоит ли уходить. Затем, не глядя на Геллерта, развернулся и шагнул прочь от шумного круга. Геллерт, не задавая вопросов, последовал за ним. Они прошли несколько шагов по неровной траве, обогнули край кострища и остановились в тени деревьев, росших плотной полосой вдоль поляны. Здесь было тише. Воздух казался прохладнее, звуки толпы приглушались, и всё происходящее — огни, песни, движение — смотрелось как сцена на расстоянии. Они больше не были частью ритуала. Только наблюдателями. Геллерт огляделся и указал на длинную ленту, натянутую между двумя шестами — она слегка колыхалась на ветру, украшенная символами солнца и витиеватыми буквами. — Alban Hefin, — прочитал он, чуть прищурившись. — Это… название праздника? — Да, — кивнул Альбус. — Старое. Из нео-друидской традиции. Переводится примерно как «Свет лета» или «Середина света». — Звучит, — протянул Геллерт, — немного как твоё имя. Alban. Albus. — Что-то общее есть, — согласился Альбус. — Красиво, — сказал Геллерт, задумчиво. — Как будто театр. Но настоящий. — Да. В маленьких городках умеют хранить традиции. Даже если уже не до конца верят во всё это. — А ты? Веришь? Альбус чуть повёл плечами. — Сложно сказать. Геллерт кивнул, но, казалось, был занят не тем. Он смотрел не на огни, не на факелы, а на него — прямо и спокойно. — Скажи, — негромко начал он, — я тебя чем-то обидел? Альбус обернулся к нему. Вопрос прозвучал не резко, не обиженно — скорее искренне. Геллерт стоял чуть ближе, чем раньше, но всё ещё не нарушая границ. Его лицо было спокойно, но в глазах — тонкое напряжение и ожидание. — Почему ты так думаешь? — Потому что ты держишься так, будто каждое слово — щит. Я умею отличать равнодушие от холода. Альбус на мгновение замолчал. Потом выдохнул. — Думаю, ты просто оказался… другим. Не таким, как я привык. Или, наоборот, слишком похожим. — И это плохо? — Это непривычно. — Он чуть улыбнулся. — У меня не так много опыта общения с кем-то, кто не боится спорить, едва узнав имя... Геллерт усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Я привык, что люди сразу отвечают на выпады. Врезаются словами, обижаются и спорят. А ты — нет. Так что, ты тоже меня озадачил. Ветер донёс до них обрывок какой-то старой песни, хрипловатые слова, переплетённые со смехом, и тут же, сменив направление, оборвал напев, унося его обратно в густую ткань праздничного шума. — Я не избегал тебя, — сказал наконец Альбус. — Если ты об этом. Я просто… После нашей встречи… Слишком много мыслей было в голове. — Хороших или плохих? — Геллерт склонил голову. — Я тебя напугал? — Скорее заинтересовал, — признался тот после паузы. Геллерт чуть прищурился. — Удивительно, как часто интерес пугает сильнее, чем отвращение. Альбус смотрел на третий костёр, который только что зажгли: пламя вспыхнуло сухо, жадно, как будто ждало этого весь день. Над огнём поднимались искры, плавно исчезая в сереющем небе. Свет менялся: золотистый уступал место медному, а потом — почти дымчато-серому. — Потому что интерес предполагает участие, — сказал он тихо. Геллерт кивнул: медленно, будто усваивая сказанное. Потом повернулся и пошёл вдоль края поляны, жестом указав, чтобы Альбус шёл с ним. Тот не возразил. Они двигались рядом, не торопясь, почти в унисон. Люди теперь стояли вокруг огня, кто-то пел, кто-то держал детей на плечах. Запах тлеющих трав стал сильнее, а из-за горизонта тянуло прохладой. Ветер тревожил деревья и шевелил траву. Геллерт чуть склонился к нему: — А ты... часто позволяешь себе быть заинтересованным? Альбус усмехнулся. — Редко. Но если это случается — я не отступаю. — Хорошая черта, — произнёс Геллерт. — Вопрос в том, сколько раз она делает тебе больно, прежде чем приносит пользу. — Пока что счёт не в мою пользу. Но я не люблю менять правила в середине игры. — Даже если ещё не знаешь, во что играешь? — Особенно тогда, — отозвался Альбус. Они вышли к небольшому склону — чуть в стороне от остальных. Отсюда праздник казался почти живописной композицией: огонь в центре, ритмичные круги людей, плывущий звук пения, а над всем — темнеющее небо, разрезанное последним отблеском заката. Геллерт остановился, глядя вперёд, но говорил уже негромко. — Знаешь, я не часто встречаю людей, рядом с которыми тишина не становится обузой. Альбус посмотрел на него: в профиль, в полутьме, с отблесками света на скулах и волосах. — Тогда, возможно, нам повезло. Они ещё немного постояли в молчании и Геллерт шагнул дальше по склону. Альбус пошёл следом. Он поймал себя на том, что впервые за всё время рядом с Геллертом не чувствует напора или ожидания реакции. Никакой игры на публику — даже если публикой был всего один человек. Слова прозвучали просто, даже чуть устало. Как будто Геллерт, пусть на миг, перестал быть отражением самого себя и стал тем, кто говорит по-настоящему. Это подкупало. И немного тревожило. Но не отталкивало.