Пусть только ветер знает наши мысли

«Das Kiefernmännlein», прятался в самом сердце старого Леопольдштадта — в узком переулке между аптекой с закопчёнными окнами и магловским мясником. Вывески не было. Только потемневшая от времени дощечка, на которой был едва различим вырезанный профиль: крошечная бородатая фигура в конусообразной шляпе, уносящая на плечах охапку дров. Единственный свет исходил от пары грязных фонарей на стенах и тусклых ламп на столах. Узкое помещение с низким потолком подпирали чернённые балки. Над стойкой молча склонился бармен, погружённый в свои мысли. Он методично натирал пивные стаканы тряпкой, а его усы, похожие на два тёмных щупальца, шевелились в такт движениям. — Ну как? — тихо, почти не двигая губами, произнёс Кристиан Гольденхаут. Они расположились в сам углу, в полукруглой нише. Свет не касался его лица, только белый воротник рубашки, торчащий из-под чёрного пиджака, и тусклая пуговица поблёскивали в полумраке. Он был слишком тепло одет для венского июня, но, казалось, не замечал духоты. Его поза была сдержанна, руки — под столом. Только в линии плеч, чуть напряжённой, угадывался гнев или нетерпение, или что-то другое — то, чего он не хотел показывать. — Как в воду канул, — ответил Себастиан Рупрехт, аккуратно ставя кружку на деревянную подставку. — Никаких следов. Он был противоположностью Гольденхауту: светловолосый, с аккуратно подстриженными усами и манерой одеваться чуть старомодно даже по меркам магической Вены. Светлая жилетка с золотым узором, трость, перчатки, которые он снял ещё у порога и аккуратно положил рядом. — Ты проверил дом? — повторил Кристиан чуть тише. Себастиан кивнул и сделал глоток из кружки. Вокруг них сидели другие посетители. У дальней стены — старая ведьма с заплетёнными в узел седыми волосами, которая шептала что-то в ухо фиолетовому жуку, сидевшему у неё на плече. Чуть ближе — алхимик с кожаным футляром на поясе, из которого выглядывали стеклянные пиявки с янтарной кровью внутри. Рядом с ними, почти у камина, спал эльф — маленький, худой, с повязкой на одном глазу и в пиджаке, сшитом из обрезков одеяла. — Было несложно, — ответил наконец Себастиан. — Но, послушай, Кристиан… У нас же нет даже официального разрешения это делать. По сути, я просто вломился туда. Нас за это могут наказать. Он откинулся на спинку. — И дом у них, кстати, очень старый. Не легко было. Кристиан медленно повернул голову. Его голос оставался спокойным, почти холодным: — Как ты туда попал? Себастиан невесело усмехнулся. — Через дверь, — сказал он. — Империо на домового. Обычный, усталый старичок. За это меня тоже по головке не погладят. Он помолчал и в глазах проскользнуло раздражение. — Я сделал, как ты просил... Но ты обязан понимать, что такими методами мы действуем не как AMS, а как фанатики. Кристиан отвёл взгляд к окну, где за мутным стеклом опускался венский вечер: тонкий, светло-голубой, с тенью Пратера где-то за дымом. — И что ты увидел? — спросил он. Себастиан серьёзно посмотрел на него. И медленно, не спеша, протянул руку к портфелю. Портфель был кожаный, старый, со следами зажившей магии на боковине — место, где однажды сработала защита, оставив чернильно-чёрный ожог. Он расстегнул застёжку, словно опасаясь потревожить спящее внутри, и вытащил несколько предметов: сложенные листы, перетянутые лентой, и тонкую книжку в потрёпанной обложке. — Это было на его столе, — сказал он. — В его комнате. Единственной, где ощущалась какая-то… жизнь. Остальные — словно законсервированы. Как будто в доме никто больше не живёт. Он положил предметы на стол и откинулся назад, наблюдая, как Кристиан тянется к ним. Тот не спешил. Ленты не развязывал. Взял книжку. — На английском, — пробормотал он. — Я его плохо знаю. — Детская книга, — пояснил Себастиан. — Сказки. Там история про трёх братьев, которые обманули саму Смерть. Один попросил волшебную палочку, второй — камень, третий — плащ-невидимку. Ну и дальше всё в духе морали. Он отхлебнул напиток. — Ты уверен, что следишь за чёрным магом? Когда ты последний раз видел кого-то по-настоящему опасного, кто зачитывался сказками? Кристиан продолжал держать книгу в руках, как артефакт. Переворачивал страницы с осторожностью, как будто там что-то хрупкое. — А это? — спросил он, кивая на свёрток. Себастиан кивнул. — Рисунки. Обрывки. Некоторые сделаны в спешке, некоторые аккуратно. Везде один и тот же символ. Кристиан развязал ленту. Разложил листы. В тусклом свете газовых фонарей они казались старыми, но бумага была свежей — чуть шероховатая с едва уловимым запахом чернил. На всех — вариации одного изображения: треугольник, круг, черта. Где-то добавлены стилизованные руны, где-то — примечания на латыни, кое-где — фразы на английском: «the Cloak does not decay», «they are one», «death obeys them». — Что за чепуха, — сказал Кристиан тихо. — Он как-будто одержим чем-то... — Но чем? — отозвался Себастиан. — В этом-то и дело. Он не строит проклятий, не рисует ловушек. Он… как будто ищет что-то. Или кого-то. На мгновение за столом повисла тишина. Только за дальним углом ведьма засмеялась: сипло и резко, словно звук вырвался помимо воли, откуда-то из глубины горла. — Спасибо, — сказал Кристиан негромко. Он собрал книгу и листы, аккуратно сложил, вложил в сумку, которую принёс с собой. Себастиан пристально на него смотрел. — Кристиан… То, что случилось с твоим братом в Дурмстранге, — это была трагическая случайность. Никто не хотел его смерти. И Грин-де-Вальд тоже. Кристиан застыл. Его лицо оставалось неподвижным, но вокруг глаз чуть дрогнула кожа. — Ты не был там... — сказал он глухо. — Я видел, что было после. Вместе с тобой, кстати! Я читал отчёт. Я разговаривал с преподавателями. С очевидцами. С ним. Себастиан замолчал, затем добавил тише: — Ты должен отпустить. Пока это не стало твоей новой формой мести. И пока на работе на нас не начали смотреть совсем косо. Дела тут нет, и я не понимаю, что ты пытаешься доказать? Гольденхаут резко поднялся, оттолкнув стул, и тот громко взвизгнул ножками по полу. — Я не собираюсь это снова обсуждать. Ещё раз спасибо, Себастиан, — сказал он сухо и, развернувшись, быстрыми твёрдыми шагами направился к выходу. Дверь захлопнулась за его спиной. Себастиан устало потянулся к кружке. Задержал взгляд на недопитом пиве, затем тихо выдохнул. Лампы мигнули. За окном по ту сторону мутного стекла мелькнула тень. Себастиан не спешил уходить и взял один из оставшихся листов. Тот был тёплый от рук Кристиана. На нём — та же эмблема. Треугольник. Внутри — круг. Через всё — прямая линия. Простая, почти детская схема. И в то же время — навязчиво завершённая. Как будто не просто символ, а закольцованная мысль. Он вспомнил, как в академии им говорили: «Будьте осторожны с тем, что кажется завершённым. В магии ничто не завершено по-настоящему». Он провёл пальцем по линии. Чернила были обычные, ничем не зачарованные, но рука на мгновение отдёрнулась сама собой. Себастиан усмехнулся — себе. — Ещё что-нибудь? — тихо спросил бармен, появившись у стола. — Нет, — ответил Себастиан. — Я посижу ещё немного. Тот разочарованно кивнул и вернулся к стойке. Себастиан снова посмотрел на символ. Потом вспомнил книжку. Её обложка была из плотного картона с золотым тиснением по углам и нарочито детским шрифтом на английском: «The Tales of Beedle the Bard». Он поспрашивал об этой книге. Среди британских волшебников она популярна, её читали с детства — вроде как обязательная часть волшебного воспитания. Но зачем она Геллерту, где, по словам Кристиана, «воспитывают опасность»? Линии снова привлекли его внимание. Они были проведены с точностью, но не в расчёте, а в повторении. Как будто рисовалось это много раз. Почти навязчиво. Он знал такие рисунки — встречал их на столах стажёров, одержимых поисками смысла в старых пророчествах. Обычно это ничего не значило. Но не в таких количествах. Не у молодого волшебника. Он положил лист перед собой и сел ровно, как на допросе. Именно в этот момент в нём впервые промелькнуло сомнение не в объекте слежки, а в праве слежки. Всё было слишком… личным. Он достал носовой платок и аккуратно завернул в него листок. Себастиан посидел ещё какое-то время, поглядывая на лампу. Её свет мягко дрожал в потемневшем стекле, отражался в металлической окантовке и ложился на его руки — ровно, как в школьных лабораториях, где он впервые изучал световые фильтры и формулы заклинаний. Он не хотел вглядываться в себя. Но ощущение, что они перешли не туда, только крепло. Мы следуем закону, но не мимо души. И вот душа — как раз где-то мимо. Прошли. Перешагнули. Он встал. Аккуратно убрал платок в карман, поправил жилет и надел перчатки. Когда он вышел из паба, воздух показался удивительно лёгким. Спешить домой не хотелось. Город не спал: где-то звенела уличная арфа, в окне напротив мелькнула пара фигур в бледном свете. Он почувствовал, как из кармана жилета выпирает свёрнутый лист бумаги. Символ давал о себе знать даже сейчас. Он шёл медленно, а в голове всплывали обрывки — не те, что выбираешь вспомнить, а те, что приходят сами. *** Два года назад. Было холоднее, чем обычно в марте. Серое небо, осыпавшийся снег на крышах Дурмстранга. Он и Кристиан стояли на каменных плитах главного двора. Вокруг — тишина. Кристиан не говорил ни слова. Лицо его было осунувшимся, чужим. Как будто в нём поселилось что-то новое — глубокое, неподвижное. Он не задавал вопросов, не вскидывался, не требовал. Просто шёл рядом. Себастиан — на шаг позади. Тогда их проводил вниз старый ректор в мантии с серебряными застёжками. Они миновали лестницы, галерею и спустились в подземный зал. Брат Кристиана лежал на каменном столе. Мантия на нём была аккуратно застёгнута. Но по рукаву шла полоса — след от удара. Рядом стояла профессор Дуэльной практики с бледным лицом и пергаментом в руке. — Это была дуэль, — сказала она. — Неофициальная. Без преподавателя. Мы не можем точно восстановить ход событий, но… заклинания были мощные. Не классические. Вопрос о преднамеренности открыт. — С кем? — спросил Себастиан. Хотя ответ был уже в отчёте. — Геллерт Грин-де-Вальд. Седьмой курс. Он не покидал территорию школы, сотрудничает. Он помнил, как Кристиан тогда отвернулся. Позже в кабинете им показали палочки. Следы. Изгиб магии. Всё было похоже на несчастный случай. Но… слишком сильный для семнадцатилетнего. Как будто кто-то не сдержался. Или хотел продемонстрировать нечто большее. Грин-де-Вальд сидел в углу. Тёмные круги под глазами, руки скрещены на груди. Не сопротивлялся, не спорил. Просто молчал. И в этом всём было что-то странное. Не раскаяние, но и не злорадство. Он как будто… ждал чего-то ещё. Себастиан тогда впервые почувствовал неуверенность. Он спросил: — Ты… понимаешь, что произошло? Грин-де-Вальд только кивнул. — Он не должен был идти на это, — сказал он тихо. — Я сказал ему. Я… — Ты мог остановиться. — Голос Себастиана звучал ровно. — Я пытался, — сказал Геллерт. — Но мы оба хотели. Только я оказался сильнее... *** Себастиан вернулся к своим размышлениям и никак не мог отделаться от ощущения, что в этом было что-то нелогичное, почти противоречивое: ведь Дурмстранг никогда не сторонился дуэльной традиции. Во времена его учёбы — всего несколькими годами раньше — магические поединки между учениками были чуть ли не частью неофициальной иерархии: кто силён, кто достоин, кто умеет сдержаться. Учителя, особенно старые, поощряли это молча, иногда даже с интересом наблюдали, не вмешиваясь. Но в последние два десятилетия школа стала жёстче. Несколько смертей — две при нём, одна, как ходили слухи, с особенно тёмной магией — привели к пересмотру устава. Теперь дуэли были разрешены только в рамках учебного курса и лишь под непосредственным надзором преподавателя. Был составлен свод правил, ограничивающий количество заклинаний, время поединка, даже дистанцию. Всё ради того, чтобы не повторялись те же ошибки. Но ошибки, как всегда, повторяются — не в уставе, а в людях. Они знали это. И всё же Геллерта исключили. Как будто не потому, что он нарушил правило, а потому, что от него веяло опасностью. Себастиан не сомневался. Не тогда. Не теперь. Это была трагедия. Но не преступление.