Пусть только ветер знает наши мысли

Два года назад. Утро 4 марта в Дурмстранге выдалось туманным. За окнами свет тускло проникал через потёртые стекла, отражая холодное весеннее солнце. В помещении царила напряжённая тишина. Геллерт Грин-де-Вальд сидел перед столом ректора, в том же кабинете, где вчера с ним был проведён разговор. В углах комнаты стояли преподаватели: несколько мужчин в мантиях, чьи лица были скрыты под масками профессионального беспристрастия. У одного из них были большие низко посаженные очки, под которыми можно было разглядеть зоркие глаза, а другой, с тёмными волосами и солидной бородой, выглядел слегка встревоженным. Он нервно теребил цепочку карманных часов, а взгляд его постоянно возвращался к Геллерту. Ректор, профессор Стефан Лескевич, сидел за своим массивным столом, старомодным и тяжёлым, который казался неподвижным даже в этой почти незаметной буре. Он уже был готов к решению. Сегодня было не так много слов, как вчера, но их вес ощущался гораздо сильнее. За спиной Лескевича стояли преподаватели, каждый из которых был готов поддержать решение, не споря. Себастиан Рупрехт молча сидел рядом с Геллертом. Он чувствовал, как каждый момент, каждая секунда тянут его к чему-то важному, но при этом непреодолимо холодному. Он держал себя в руках, но внутри всё казалось чужим, словно он стал свидетелем чего-то, что не мог остановить. Себастиан знал, что Геллерт — не просто ученик, но он не знал, как назвать этот момент: поражение? Ошибка? Или что-то большее? Когда ректор заговорил, Себастиан почувствовал, как всё сжалось в груди. — Геллерт Грин-де-Вальд, школа приняла решение о Вашем исключении, — сказал ректор спокойно, но в его голосе звучала усталость. — Вы знали о запрете самовольных дуэльных поединков, действующем в школе, и тем не менее нарушили его. Это привело к трагической гибели одного из учеников. Ректор поднял глаза и взглянул на Геллерта, который сидел перед ним. Его осанка оставалась неестественно прямой, и только лёгкое движение в плечах выдавало, что юноша пытается сдержать внутреннее напряжение. — Мы пришли к этому решению после долгих обсуждений. Преподаватели школы единодушно согласились: нарушение правил должно быть наказано, — продолжил Лескевич, не смущаясь присутствием преподавателей, стоявших у стен как молчаливые стражи. Геллерт не ответил. Он молчал, его взгляд был опущен в пол — казалось, всё его внимание ушло внутрь, пытаясь осмыслить происшедшее. Себастиан нарушил молчание. — Профессор Лескевич, — сказал он тихо, его голос чуть дрожал, что было необычно для него, — я всё осмотрел и не выявил нарушений в самой дуэли. По моим наблюдениям ученик просто защищался, и Пауль сам вызвал его на дуэль. Это можно подтвердить. Удары не были направлены на убийство, и все заклинания использовались в пределах дозволенного. Ректор скосил на него взгляд, на секунду показав почти невидимую усмешку. — Очень благородно, герр Рупрехт, что Вы встаете на сторону Геллерта, — сказал Лескевич, и в его голосе звучала лёгкая ирония, как бы намекая, что такой взгляд на вещи можно понять, но его всё равно не поддержат. — Однако, как вы понимаете, правила мы пишем, а по ним не живём. Мы запретили самовольные дуэли, и нарушение этих правил не может остаться без последствий. Это не вопрос интуиции или наблюдений. Мы понимаем, что есть обстоятельства, но на данный момент для школы это вопрос принципа и репутации. Себастиан знал, что ректор прав, но это не сделало ситуацию легче. Он чувствовал, как эта напряжённая вуаль власти и отчуждения ложится на него. Он сам прошёл через это и знал, что никто здесь не будет задавать вопрос «Почему?» — все будут смотреть только на результат. — Мы пришли к выводу, что это станет уроком для всех учеников, — добавил ректор с тяжёлым вздохом. — Такие инциденты не должны происходить. Мы обучаем сильных волшебников, но у нас нет места для тех, кто не понимает, где заканчиваются личные амбиции и начинается ответственность. Геллерт сидел молча, словно вылепленный из камня; только побелевшие от напряжения пальцы, стиснутые в кулаки, выдавали бурю под неподвижной оболочкой. Себастиан отметил это краем глаза, но предпочёл не вмешиваться, позволяя молчанию тянуться тяжёлой гулкой нитью. И тогда, когда казалось, что не осталось ни слов, ни сил для сопротивления, Геллерт резко поднялся. Стул протестующе скрипнул по каменным плитам пола, а он, перехватив дыхание, наклонился вперёд — словно каждое мгновение молчания стоило ему невыносимых усилий. — Вы не можете! — в голосе прорвался тот самый страх, который он скрывал. Его глаза наполнились неяркими, но видимыми слезами, а голос дрожал, как будто он всё ещё пытался поверить, что этого не могло произойти. — Пауль вызвал меня на дуэль! Ректор поднялся с места, но не поспешил отвечать. Он был спокоен, в нём не было ни сочувствия, ни резкости. Он просто сказал: — Вы могли отказаться. Но, исходя из ваших же слов, Вы сами были не против помериться силами. Геллерт на мгновение замолчал, лицо его побледнело, а губы сжались. Он отступил на шаг, пытаясь удержать себя, но в его глазах забегали огоньки нервной напряжённости. — Это всегда происходило в Дурмстранге, — сказал Геллерт, голос его стал твёрдым, с легким оттенком вызова. — В этом году уже была пара дуэлей. И никого не исключили. Никого. Ректор оставался спокойным: — Да, все эти случаи были изучены, а участники наказаны. Но есть одно «но»: у нас погиб ученик, и это не может быть просто случайностью. Мы не можем рисковать всем ради одного происшествия. Геллерт остановился, а его взгляд стал пустым. Он открывал рот, но не мог произнести ни слова. Себастиан почувствовал, как в комнате стало холодно. — Вы не можете, — прошептал Геллерт, больше не сдерживая эмоций. Себастиан смотрел на него и теперь видел не холодного гения, а мальчика, который ошибся. Ошибся в силу обстоятельств, в силу своего ума и амбиций, и теперь это разрушало его. Ректор тихо вздохнул и произнёс: — У нас нет выбора. Мы давно прекратили быть островом. Наша школа, как Вы знаете, столетиями была закрытой, но за последние годы мы нарастили связи, расширили контакты. Мы будем принимать больше студентов, и нам не нужно, чтобы гибель одного ученика оставила за собой такие последствия. Мы не можем позволить, чтобы наша школа ассоциировалась с убийствами, даже если это случайность. Лескевич снял очки и, опустив их на стол, продолжил: — В любой другой школе Вас бы уже давно провели по всем кругам. Здесь мы ещё можем надеяться, что инцидент останется без крупных последствий для всей школы и лично для Вас. В Дурмстранге всё не так, как в других школах, и Вы знаете, что это не совсем чья-то территория, — добавил ректор. Себастиан почувствовал тяжесть этих слов и поправил ректора: — Профессор Лескевич, не совсем так. Дурмстранг не существует обособленно. Хотя школа и независима, другие страны всегда будут следить за такими инцидентами. Это не просто трагедия. Это поднимет вопросы, которых Вы не сможете избежать. Он сделал паузу, чтобы собраться. — За последние два года было зафиксировано пятнадцать самовольных дуэлей. Никто не был исключён. Я тоже учился здесь десять лет назад и помню, как дважды за эти годы погибали студенты. Вторых участников просто отстраняли на год. Это был бы нормальный вариант и в данном случае. Себастиан замолчал, а потом в его голосе появилась едва заметная насмешка: — Или Вы хотите устроить показательную казнь? Ректор слегка вздрогнул от таких слов, но остался спокойным. — Я бы попросил Вас сдерживать себя и выбирать выражения, герр Рупрехт. Мы здесь обсуждаем принципиальное решение, а не используем его в политических целях. Геллерт пытался что-то сказать, но его прервали. — Это решение — финальное, — подытожил ректор, не давая места для новых споров. — Грин-де-Вальд, Ваши вещи уже собраны. Себастиан Рупрехт сопроводит Вас до города. Геллерт молчал, а Лескевич и преподаватели начали не спеша выходить из кабинета. В этот момент, проходя мимо, ректор мягко положил руку на его плечо и сказал: — Мне очень жаль. Геллерт стоял, как будто в оцепенении, а Себастиан почувствовал, как его взгляд снова возвращается к юноше. Это был не тот Геллерт, который был вчера. Этот был уязвим. Процессия шагов затихла за дверью, и в комнате осталась лишь тишина, которая теперь казалась почти гнетущей. Он видел, как Геллерт всё ещё пытается собраться, как он сжимает кулаки, как напрягались его плечи. Всё это было таким неожиданным, что Себастиан на мгновение замер. Геллерт не двигался. Он не говорил. Просто стоял, словно пытаясь замедлить время, задержать его в этом моменте, который оставил бы его существование неизменным, но не позволил бы двигаться вперёд. Себастиан наконец нарушил молчание. — Ты хочешь остаться один? Я подожду тебя в коридоре, — его голос был тихим, осторожным, как если бы слова могли повлиять на то, что сейчас происходило в комнате. Геллерт молча опустился на стул. Его руки все ещё дрожали, и, даже сидя, он не мог расслабиться. Он опустил голову и закрыл глаза, как будто не желал, чтобы кто-то видел, что происходит с ним внутри. Себастиан слегка повернулся к нему. Он чувствовал, что нужно оставить немного пространства, чтобы Геллерт сам решил, что делать, и всё же... его нельзя было просто оставить. — Что ж, тогда составлю тебе компанию. Скажи, когда будешь готов...