Пусть только ветер знает наши мысли

Последующие дни они провели так, будто ничего не произошло. Геллерт больше не возвращался к тому разговору. Не делал попыток что-то пояснить, не обронил ни намёка — и Альбус, к собственному удивлению, подыграл. Не потому, что во всём разобрался или решил забыть. А потому, что мысль о том, чтобы поднять эту тему, вызывала в нём странное, почти физическое сопротивление. Казалось, он боялся спугнуть что-то хрупкое и невероятное, что осталось после того поцелуя, или, наоборот, выпустить на волю то, с чем он не сможет совладать. Между ними возникла новая невидимая дистанция. Геллерт не был холоден, но в его поведении появилась сдержанная, почти лихорадочная сосредоточенность на чём-то другом. Зато Элиот заходил чаще: его весёлый, непритязательный голос заполнял гостиную, разряжая молчаливую напряжённость, витавшую между ними. Геллерт постоянно куда-то исчезал: говорил, что встреча на вокзале, или надо забрать бумаги, или что-то срочное в редакции. Иногда просто не объяснял ничего. В кабинет, куда Альбус не заходил, теперь часто наведывался Лихтман; за закрытой дверью слышались приглушённые, напряжённые голоса, шелест бумаг, стук передвигаемой мебели. Сам воздух пропитался тревожной энергией подготовки к чему-то важному, и Альбус понимал: этот вечер в пятницу — не просто формальность. Это дебют. Первое настоящее действие в той игре, правила которой ему лишь предстояло узнать. Они договорились выйти в семь. Альбус был готов вовремя. Даже чуть раньше: накинул пиджак, поправил манжеты, отошёл от зеркала и сел у окна, где на сквозняке вяло шелестела газета. Стрелка часов на стене неспешно приближалась к назначенному времени. Геллерта не было. Он не появился ни в семь, ни в десять минут восьмого. Альбус успел пролистать три разных издания: старую Die Presse, свежий номер Le Progrès Magique и тонкую брошюру на старонемецком, втиснутую под стопку. Ничего из прочитанного не задержалось в голове. Когда минутная стрелка перевалила за середину циферблата, терпение начало истончаться. И тут дверь открылась. Геллерт замер на пороге, резким движением откинув со лба выбившиеся светлые пряди. — Прости, не мог раньше, — выдохнул он, слегка запыхавшись. — Пойдём? Элиот с Густавом уже там. В другой руке он держал пару плотных конвертов: без единой надписи — лишь чёрная шёлковая лента, туго перехватывала их пополам. Альбус кивнул в ответ. На улице оказалось холоднее, чем ожидалось. Июль, напомнил себе Альбус, поправляя ворот. Середина лета — по всем признакам. Но Вена словно не знала об этом. Ветер нёс с собой воздух: тонкий, сырой, от которого не спасают ни шарф, ни ладони в карманах. — Недолго идти, — бросил Геллерт, не сбавляя шага. — Минут десять. Не больше. Он шёл быстро, почти отрывисто, смотря прямо перед собой. Альбус держался рядом, сохраняя дистанцию в полшага. — Всё в порядке? — спросил он, стараясь, чтобы это не прозвучало ни как допрос. — Да, — коротко отозвался Геллерт. — Просто не люблю опаздывать. Ветер рванул с новой силой, когда они свернули в узкий переулок. На фоне низких свинцовых туч первые зажжённые фонари казались неестественно яркими. Мокрая мостовая отсвечивала маслянистыми бликами, удваивая призрачный свет. Геллерт явно продолжал что-то прокручивать в уме. Иногда — морщил лоб, как будто вспоминал формулировки. Иногда — чуть приподнимал подбородок, будто сверял слова в голове с тем, что должен будет сказать вслух. Он был не рядом: он уже был там, на три шага вперёд — где обсуждение, решения, сигналы. Они вышли к особняку. Альбус не знал названия улицы: табличка осталась позади. Но здание было внушительное. Широкий фасад из серого камня, два симметричных балкона, массивная дверь из тёмного дерева с латунной ручкой. Над входом виднелся потускневший от времени герб. Из-под плотных штор пробивался свет. Геллерт замер на мгновение и повернулся к Альбусу. — Добро пожаловать, — сказал он. И только после паузы добавил: — Чувствуй себя как дома. Они подошли ко входу, но стучать не пришлось — дверь тут же отворилась изнутри. На пороге стоял высокий мужчина в безупречно сидящем чёрном костюме. Он коротко кивнул и безмолвно отступил вглубь прихожей. Альбус переступил порог. Прихожая сменилась огромной гостиной с высокими, почти дворцовыми потолками, украшенными замысловатой лепниной. Тяжёлые бархатные портьеры скрывали окна, и комната утопала в мягком свете старинных светильников. В просторном помещении уже собралось несколько человек, и пространство заполнялось приглушёнными разговорами, шёпотом и смехом. Альбус огляделся, чувствуя себя посторонним на чужом празднике. Гости, собравшиеся в внутри, казались порождениями иного мира — безупречные, уверенные, пронизанные сознанием собственной значимости. Их сдержанные голоса, их жесты, полные скрытого смысла, говорили об одном: здесь решается нечто большее, чем судьба вечера. Несколько пар глаз скользнули по нему — быстрые, оценивающие взгляды, замершие между любопытством и настороженностью. Богатая обстановка, тёмное дерево мебели, старинные портреты в золочёных рамах — всё здесь было устроено так, чтобы внушать благоговение. И Альбус с неожиданной ясностью понял: это не просто собрание. Это начало. Всматриваясь в собравшихся внимательнее, Альбус заметил, что в комнате находились далеко не одни австрийцы. Среди гостей выделялись небольшие группы волшебников из Англии, Франции, Ирландии и, как ему показалось, несколько человек из Восточной Европы. Они держались чуть в стороне, негромко переговариваясь между собой на разных языках, и Альбус почувствовал, что оказался в самом центре чего-то значительно большего и масштабного, чем предполагал сначала. Это не было случайной встречей единомышленников, а, скорее, организованным союзом, объединённым общей целью. Геллерт, напротив, казался частью этого мира. Его взгляд, острый и притягательный, словно обещал нечто большее, чем просто участие: он сулил силу, ещё не раскрытую, но уже готовую изменить всё вокруг. Он легко обменивался кивками с присутствующими: его улыбка, адресованная то одному, то другому волшебнику, говорила яснее слов — здесь он был в своей стихии, среди тех, кто понимал его без лишних объяснений. К ним почти сразу подошёл Элиот. Он обменялся с Геллертом сдержанным, но многозначительным кивком — будто подтверждая нечто заранее оговорённое. Тот ответил ему тем же, после чего, не произнеся ни слова, развернулся и растворился в толпе. Это не было ни случайностью, ни проявлением вежливости. Скорее напоминало тщательно продуманный план: расставленные фигуры, где каждый точно знал своё место. В их молчании не чувствовалось неловкости, лишь привычное понимание: да, всё идёт так, как должно. Элиот бегло оглядел помещение, словно проверяя, не помешает ли им кто-то. — Он чуть не опоздал. Для него это редкость. — Бывает, — отозвался Альбус. Гостей становилось больше. В дальнем углу, у книжного шкафа, он заметил мужчину в тёмно-серой мантии — чуть выше среднего роста, с прямой осанкой и резкими чертами. Волосы русые, чуть вьющиеся, лицо — выразительное, но не мягкое. Что-то в нём напоминало полевого офицера, хотя на нём не было ничего военного. Он сразу узнал в нём человека, которого видел пару дней назад в той таверне с Геллертом. — Это Лихтман? — спросил Альбус. — Да, — подтвердил Элиот. — Густав. Ты из газет, наверное, уже читал о нём? — Немного, — признал Альбус. — «Открытый мир волшебников»? — Именно так. Это их с Геллертом линия. Познакомились, кажется, на одном мироприятии — в Праге или Берлине. Быстро нашли общий язык. Удивительно быстро, если честно. С тех пор работают в паре. Мне иногда кажется, что он стал частью нашей семьи. — И что теперь? — спросил Альбус, не отрывая взгляда от Лихтмана. — Теперь это не просто идея. Они вышли на уровень, где о них говорят вслух. В министерстве. В газетах. На кафедрах. Формулировки аккуратные, конечно: никто не хочет попасть под пресс. Но сам факт, что выносят на обсуждение, — уже шаг. — И что именно обсуждают? — Право волшебника не скрывать свою суть, — ответил Элиот. — Право открыто использовать магию в обществе, где это не вызывает страха. Разумеется, с оговорками. С контролем. Но без маски. Без постоянной оглядки. Они называют это «естественным сосуществованием». Радикалы — «провокацией». Министр — «потенциальным риском для стабильности». Альбус повернулся к нему. — Ты поддерживаешь их? Элиот чуть пожал плечами. — Я помогаю. Это не одно и то же. Я вижу, куда они идут, и знаю, как не дать им сорваться. Пока. Но да, кое-что в этом меня... цепляет. Особенно когда вижу, как на это реагируют другие. Вплоть до истерики. Альбус кивнул. В этот момент из другого конца комнаты донёсся громкий, несколько наигранный смех. Кто-то поднимал бокал. Элиот заметил его напряжённый взгляд. — Нервничаешь? — Пока нет. Но чувствую, что начну. — Не стоит. Всё это — лишь декорации. По крайней мере, сегодня. Хотя Геллерт, конечно, предпочёл бы, чтобы мы воспринимали это как нечто судьбоносное. Альбус придвинулся к Элиоту чуть ближе: — Почему? Элиот наклонил голову, и в его глазах блеснул интерес — вопрос явно пришёлся по вкусу. — А это интересно. Видишь ли, если ты заметил, сегодня здесь много иностранных гостей. Из разных мест — даже пара лиц, которых я не ожидал. Ты понимаешь, что это значит? Альбус слегка кивнул: — Более или менее. — Министр и его окружение любят оперировать одним аргументом: мы не живём в изоляции. Нас много. Волшебники есть в других странах. А значит, мы не можем позволить себе роскошь принимать решения в одиночку. Раскрытие — это эгоизм. А международное напряжение — неприемлемо. В общем, классическая игра: «Давайте сначала спросим у всех». — Теперь понятно. — Вот и Геллерту это тоже понятно, — продолжил Элиот. — Поэтому и приём. Поэтому и гости. Он показывает: мы не в тени. Мы не одиноки. Он сделал паузу, переводя взгляд на дальний угол зала, где группа волшебников в приглушённых серо-зелёных мантиях о чём-то спорила на норвежском. Один из них держал трость с резным набалдашником в виде совы. — И всё же, — сказал Альбус, — какая у Геллерта роль во всём этом? Элиот повернул голову. Говорить начал не сразу, как будто подбирал версию. — По сути, он и Лихтман начали это. С нуля. Почти два года назад. Один — как система. Второй — как искра. Они вдвоём собрали первых единомышленников, начали обсуждать, вытаскивали аргументы, шлифовали риторику. И теперь это уже не частное дело — это повестка. Обсуждаемая. Мощная. Альбус удивлённо смотрел на него, но не перебивал. — Удобно, на самом деле. — Элиот чуть улыбнулся. — Густав — лицо. Он публичен, он говорит. А Геллерт, при всей своей дерзости… не очень любит внимание. Особенно когда фотокамера, блокнот, прямой вопрос. — Это меня, кстати, удивило. Он кажется… другим. — Он и есть другой, — согласился Элиот. — Просто не всё сразу. Он умеет быть резким, умеет зажигать — но когда это нужно. Всё остальное — чаще уединение. И такие вечера его выматывают больше, чем он тебе покажет. Альбус вспомнил, как тот молчал на лестнице, как уходил, не оборачиваясь, как держал в руках конверты, словно это единственное, на чём можно сосредоточиться. Да. Всё становилось понятнее. И ещё понятнее становилось другое — он не знал Геллерта. Совсем. Он поехал с человеком, которого, как думал, понимал. Но, видимо, тот показывал ровно столько, сколько было удобно. Сколько могло понравиться. За последние дни он узнал, что у него есть младший брат. Что отец живёт в другой стране — и, судя по скупым упоминаниям, контакта между ними почти нет. Что Геллерт не просто говорит — он делает. Не обсуждает — действует. И вся эта идея, весь этот дом, эти люди — не случайность, а результат. Сжатая, точная последовательность шагов, проделанных без пауз и сомнений. Элиот легко коснулся его плеча: — Извини, что отрываю тебя от твоих мыслей. Но, может, выпьем? — Давай. Они прошли вдоль стены, где на узком сервировочном столике были расставлены бокалы: ровно, почти по линейке. Оба выбрали белое вино. В другой части зала, ближе к окну, Альбус заметил Геллерта. Тот стоял в окружении — три, может, четыре человека, одетые строго, почти безлико. Они говорили вполголоса, но один из них смеялся: сдержанно, с подчёркнутой вежливостью. Геллерт держал в руке бокал — не вина. Цвет был янтарный, тёплый и плотный. Альбус узнал его сразу. Тот самый виски, что они пили тогда, в таверне. Обманчиво мягкий, но с точным ударом. Он даже не удивился — только отметил про себя: да, стоило бы держаться от этого напитка подальше. Вечер тянулся долго. Постепенно толпа начала редеть, некоторые гости прощались, обещая безоговорочную поддержку. Геллерт разговаривал с кем-то из французов, когда его взгляд остановился на Альбусе. Глаза их встретились на долю секунды, и Альбус увидел в этом нечто иное, чем гордость или самоуверенность: он увидел ожидание, словно Геллерт ждал его одобрения, понимания или даже поддержки. Наконец, спустя еще час, Геллерт приблизился к нему. Все уже разошлись, гостиная была почти пуста, свет свечей отбрасывал причудливые тени на стены. Геллерт остановился и пристально посмотрел на Альбуса, как будто пытаясь понять, что тот думает, что чувствует, что собирается сказать. — Ты слишком молчалив, Альбус, — сказал он негромко. — Тебе не нравится то, что ты увидел здесь? Альбус не отводил взгляда, чувствуя, что сердце его бьётся болезненно и быстро. — Ты отлично всё организовал, но я всё также думаю, что ты выбираешь очень странный путь, — ответил он наконец. — Ты собираешься бросить вызов всему миру. Понимаешь, чем это может закончиться? Геллерт улыбался, но в его улыбке сквозила странная смесь — довольства и глубокой печали, будто он уже видел далёкие последствия своих сегодняшних решений, но волевая жила в нём была сильнее этого знания. — Да, я понимаю, — сказал он, наклонившись чуть ближе. — Но другого пути нет. Мир никогда не изменится, если мы будем бояться последствий. Геллерт взял со стола ещё бокал виски, сделав большой глоток, словно пытаясь утопить свои сомнения или, возможно, усилить решимость. И только тогда Альбус понял: он, скорее всего, уже пьян. Не в очевидной, грубой мере — но достаточно, чтобы границы между контролем и азартом начали стираться. — Пойдём, я покажу тебе дом, — предложил он внезапно, улыбнувшись шире, уже не скрывая лёгкого опьянения. — Я вырос здесь, и в этих стенах спрятаны все мои секреты. Возможно, ты поймёшь меня лучше. Альбус неуверенно кивнул, и они медленно пошли по длинному коридору. Потолки были высоки, стены — насыщенно тёмные. Геллерт, не сбавляя шаг, продолжал пить. Виски, оставшееся в бокале, то и дело плескалось на стекло, но не проливалось: пальцы удерживали точно. Он рассказывал. Сперва — о портретах: кто изображён, кем был, что унаследовал. Одни предки — венские аристократы, другие — политики. Один из них, по словам Геллерта, был вычеркнут из семейных хроник после того, как сбежал из семьи и женился на полукровке. Они проходили мимо зала с полуоткрытой дверью, где темнели занавешенные зеркала. Геллерт, не оглядываясь, бросил: — Здесь я учился первым заклинаниям. Точнее, пытался. Комната была заколдована: любое неверное движение — и стены становились мягкими. Отец считал это... безопасным. Потом были ниши, альковы, даже низкий проём в стене, куда, по словам Геллерта, он прятался в детстве, если не хотел заниматься на каникулах. Говорил с усмешкой, но голос становился всё более раскованным. Он рассказывал легко, без нарочитой откровенности, скорее как человек, который давно сжился со своим прошлым и теперь смотрит на него сквозь алкоголь и усталость. — После смерти матери мы остались тут вдвоём, — добавил он, когда они оказались на втором этаже. — Я проводил здесь только лето, а Элиот жил постоянно. Отец приставил к нему гувернантку, двух эльфов — всё как полагается. А сам уехал в Женеву. Он замолчал. Пальцы обвили бокал, как будто в этой форме — правильной, знакомой — он искал равновесие. Альбус удивлённо посмотрел на него: — Я никогда не задумывался… Есть школы, куда не нужно уезжать? Я думал, почти все — как Хогвартс или Дурмстранг. Пансионаты. Геллерт кивнул: — Большинство — да. Но есть и другие. Особенно в больших городах. Несколько школ в Европе устроены так, чтобы ученики могли жить дома. У Элиота была именно такая. Это удобно, если есть возможность. Или если семья считает, что ребёнок должен расти при доме, а не среди чужих. Наконец они дошли до его комнаты. Геллерт распахнул дверь, и Альбус невольно ощутил холодок, пробежавший по спине. Комната была просторной, но мрачной и холодной. Тёмные шторы на окнах, массивный дубовый стол, заваленный книгами, некоторые из которых выглядели старыми и зловещими. Альбус приблизился и рассмотрел названия — труды по тёмной магии, запрещённые и опасные. На стене висел странный артефакт, напоминающий амулет, вокруг которого ощущалась аура холода и тревоги. — Здесь я провёл лучшие годы, — проговорил Геллерт, слегка качнувшись, смотря на Альбуса со странным блеском в глазах. Альбус молча смотрел на комнату, чувствуя, как сердце сжимается от предчувствия чего-то страшного и неизбежного. Он повернулся к Геллерту, но увидел перед собой впервые не друга, а человека, одержимого собственной идеей и собственной тьмой. Геллерт медленно прошёл к столу, провёл пальцами по старинной обложке одной из книг. Альбус следил за каждым его движением, чувствуя, как между ними возникает пропасть — не физическая, а гораздо более глубокая и пугающая. — Ты читал всё это? — спросил Альбус, стараясь придать голосу спокойствие. Геллерт бросив на него короткий взгляд через плечо. — Конечно. Как можно понять природу магии, не узнав её тёмную сторону? — Он подошёл ближе, держа в руках книгу в чёрном кожаном переплёте. — Магия не бывает ни доброй, ни злой, Альбус. Это лишь сила. А силу нужно понимать и контролировать. Альбус задумался над его словами, но впервые почувствовал, что внутри него растёт несогласие. — Но какой ценой, Геллерт? — тихо спросил он. — Ты ведь знаешь, что такие книги несут не просто знания. Они могут изменить того, кто их читает. Геллерт резко вскинул голову. — Ты боишься этих книг, потому что боишься себя, Альбус, — сказал он твёрдо. — Но я не боюсь. Я принимаю всё, что может дать мне силу. Альбус почувствовал холодок, пробежавший по спине. Перед ним медленно раскрывался настоящий Геллерт — не тот блестящий собеседник, каким он казался сначала, а человек с тёмными глубинами, в которые Альбус боялся заглядывать даже в себе. Тот, кого он начал считать близким, оказался незнакомцем, и это пугало больше всего. — Я думал, что неплохо знаю тебя, — сказал Альбус, почти растерянно. — Но теперь я не уверен. Эти книги, эти артефакты... Ты никогда не говорил о том, насколько далеко зашёл. Геллерт усмехнулся снова, но в этот раз горько и печально. — Потому что ты не хотел этого знать, Альбус. И всё же, ты до сих пор боишься признать, насколько мы похожи. — Геллерт сделал паузу. — Но ты прав. Возможно, ты действительно не знаешь меня полностью. Но ничто не мешает тебе узнать меня сейчас... Альбус молчал, ощущая, как каждое слово ложится тяжёлым грузом на душу, пробуждая давно похороненные сомнения. Он смотрел на Геллерта и понимал: этот разговор изменит всё, и повернуть назад уже невозможно. — Ты когда-нибудь использовал эти знания против кого-то? — спросил он внезапно. Геллерт замер. Секунды растянулись в вечность, прежде чем он медленно, почти торжественно кивнул. — Да. Но только против тех, кто стоял на пути. Иногда нельзя изменить мир, не сломав тех, кто мешает этому. — А если на пути буду я? — спросил Альбус, глядя прямо в глаза Геллерту. Тот не отвёл взгляда. — Тогда, Альбус, нам придётся сделать выбор, которого я надеюсь избежать. Потому что ты — единственный, кого я не хочу потерять. Альбус непроизвольно отступил: казалось, эти слова обладали физической силой и оттолкнули его. Геллерт же, наоборот, сделал шаг вперёд, продолжая смотреть на него с непоколебимой уверенностью. Его взгляд потемнел, наполнившись странной смесью печали и отчаянной жажды. — Геллерт… — имя сорвалось с губ Альбуса едва слышным шёпотом. Геллерт сделал ещё один шаг навстречу, и Альбус снова отступил назад, пока не почувствовал, как его спина упёрлась в холодную стену. Сердце забилось чаще, дыхание стало поверхностным и прерывистым. Геллерт приблизился вплотную, и Альбус ощутил тяжёлый запах алкоголя, исходящий от его дыхания. — Я устал ждать, Альбус, — произнёс он низким, хриплым голосом. — Все эти недели... Это напряжение между нами... Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Альбус не успел отстраниться — дыхание обожгло шею, тёплое, горячее, требовательное. Ладонь судорожно сжалась в кулак, но он не оттолкнул. Геллерт целовал его губы с силой, почти с жадностью, словно желая сломить ту невидимую грань, что существовала между ними. Геллерт провёл ладонями по его телу, и Альбус вздрогнул, отзываясь на прикосновения, которые были слишком настойчивыми, слишком властными. Он чувствовал, как дыхание застряло в горле, как всё внутри кричало, но губы так и не разомкнулись, чтобы произнести хоть слово. Геллерт толкнул его к кровати, и он не успел даже понять, как оказался прижатым лицом к прохладным простыням. — Геллерт… — вырвалось у него. — Я ещё никогда... Тот замер. Молчание повисло в воздухе. Геллерт не двинулся сразу. Затем медленно наклонился, обхватывая его плечи: — Я знаю. Он не поцеловал, не поторопил. Только задержал дыхание у самого уха: — Просто расслабься и доверься мне. Пальцы Геллерта нашли пряжку его пояса. Металл звякнул, отстёгиваясь. Затем та же уверенная рука потянула снизу вверх его рубашку, и ткань, пропуская воздух, оказалась на полу. Альбус чувствовал, как внутри него всё смешалось — страх, желание, смущение и неуверенность. Он много раз представлял себе это, но в его мыслях всё было иначе — медленнее, мягче, без этой давящей стремительности. Настоящая же близость оказалась так непохожа на те наивные образы, о которых он только читал в книгах. На мгновение Геллерт потянулся к прикроватному столику. Послышался мягкий щелчок флакона. Затем его пальцы вернулись — теперь скользкие, прохладные, легко скользящие по коже. Влажное движение уверенно скользнуло между его ягодиц, вызывая непроизвольную дрожь. Геллерт был нежен, почти осторожен, но в этой нежности таилось что-то опасное. Он не давал Альбусу шанса сбежать, не давал опомниться, погружая того в оцепенение, на грань между испугом и рождающимся, незнакомым и пугающим чувством. А затем всё изменилось. Геллерт приблизился, и губы коснулись его спины чуть ниже шеи. Первое прикосновение было мягким. Затем язык провёл влажную полосу вдоль позвоночника, заставив Альбуса ахнуть и выгнуться. Но в следующее мгновение острая боль пронзила тело, вырывая сдавленный крик. Он содрогнулся, пытаясь отстраниться, но сил не хватило. — Пожалуйста… подожди... — голос сорвался. — Расслабься, — шепнул Геллерт. — Позволь мне... Сейчас станет лучше. На мгновение он замер и ласково поцеловал его, словно пытаясь успокоить и смягчить боль. Однако, это длилось лишь миг. Он вновь начал двигаться, сначала медленно, осторожно, но затем всё увереннее, резче, наращивая темп и глубину движений. Альбус вжался лицом в подушку, пытаясь подавить стоны, но боль нарастала, становясь невыносимой. Его тело застыло в напряжении, скованное страхом и растерянностью, в то время как движения становились всё резче и требовательнее. Геллерт больше ничего не сказал. Он дышал тяжело и быстро, словно борясь с самим собой, его пальцы крепко сжимали плечи Альбуса. Тот едва мог дышать, чувствуя, как его вновь и вновь охватывают мучительные судороги. Спустя время ритм начал сбиваться, сменившись серией коротких, порывистых толчков. Геллерт дёрнулся, его тело напряглось, застыв в одной точке и со слабым стоном обмякло. Глубоко внутри что-то дрогнуло и разлилось пульсирующим теплом, от которого Альбус невольно съёжился. Что-то горячее заполнило его, растекаясь внутри и обжигая изнутри. Это ощущение было неприятным, чужеродным, и от него Альбус почувствовал, как его ноги дрожат, как дыхание сбивается снова, но уже не от боли. От стыда. Прошла, наверное, минута, прежде чем он, наконец, вышел из него. Альбус тут же зажмурился, его тело содрогнулось от волны боли, что накрыла вновь, теперь уже тупой, но не менее ощутимой. Что-то горячее потекло вниз по его бёдрам, липкое, тягучее, оставляя за собой ощущение грязи. Некоторое время они оставались неподвижны. Альбус чувствовал, как сердце бьётся слишком громко, как в горле поднимается сухость, как всё внутри сжато — не страхом, нет, а тем, что идёт рядом с ним. Напряжённым ожиданием. Геллерт наклонился ближе. Его дыхание коснулось щеки: — Всё в порядке, Альбус? Сначала он подумал, что ему послышалось. Что голос возник в голове — далёкий, как эхо из другой комнаты. Он сглотнул, все слова будто исчезли — осталась только глухая дрожь, что опять прошла по телу. — Альбус? — повторил Геллерт, чуть тише, но настойчиво. — Да, — выдохнул он. Голос прозвучал хрипло, как чужой. Он сам не был уверен, зачем это сказал. Просто не хотел, чтобы тот спрашивал снова. Геллерт чуть отстранился. Взглянул — внимательно. — Уверен? Альбус больше не отвечал. Только остался лежать, так же — напряжённо, будто тело ещё не решилось, а разум уже отступил. Геллерт поднялся на локтях, глядя сверху: — Первый раз мало кому нравится. Но потом — привыкаешь. В голосе не было ни мягкости, ни резкости — только спокойствие. Как факт. Как нечто, с чем теперь предстояло жить.