Пусть только ветер знает наши мысли

За окном что-то дрогнуло — слабый, рассеянный звук, будто вдалеке по рельсам прошёл трамвай, задев стыки с коротким дребезгом. Шум скользнул по тишине и сразу исчез. Геллерт не сразу понял, что проснулся. Сознание не включилось — оно просачивалось, неравномерно, как свет сквозь ткань: то полосой, то пятном. Он слышал, как в соседнем доме хлопнула дверь, скрипнул пол, кто-то поднялся по ступеням — и только тогда понял, что эти звуки не снились. Тело будто не принадлежало ему — неподвижное, отрешённое. Только спустя пару минут что-то начало меняться: тяжесть в груди, тянущее под кожей напряжение, будто внутренности спрессовали и оставили так; лёгкий озноб пробегал по спине, как остаточное эхо чего-то, что с ним уже случилось — без него. Взгляд зацепился за узкую полоску света, пробивавшуюся сквозь неплотно занавешенное окно. Он моргнул — один раз, второй, потом несколько подряд. Всё расплывалось. Левый глаз видел мутно, будто за стеклом, покрытым плёнкой воды. Он попытался повернуть голову, чтобы взглянуть на часы на тумбочке. Движение вышло неуклюжим — пришлось вновь моргнуть. Цифры на циферблате плыли. Без пяти семь. И он не мог сказать — утра или вечера. Горло было сухим, и каждый вдох давался с натугой — медленный, как будто воздух сопротивлялся. Он попробовал пошевелиться, приподняться на локтях, но в ту же секунду всё внутреннее сдвинулось — и резкая, как лезвие, боль прошила плечо. Он выдохнул — беззвучно — и замер. Перевёл взгляд — медленно, чтобы не дёрнуло снова — и увидел свою руку. Вся от запястья до плеча была плотно пробинтована. Мягкая повязка, в два слоя, с застывшими линиями заклинаний вдоль шва — кто-то постарался. Он пошевелил пальцами — те чуть дрогнули, будто вспоминали, как это делается. Геллерт посмотрел на это молча. Пытаясь понять: насколько всё плохо. Двигаться можно. Значит, по крайней мере, его не отправили в госпиталь. Ещё он дома. Это должно было значить что-то хорошее. Хотя бы не катастрофу. Последнее, что удалось вспомнить — это ссора. Альбус. Руки. Дверь. Нет, раньше — голос. Он что-то сказал. И потом был свет — как вспышка, но без звука. И тишина. Потом — ничего. Он попытался повернуть голову, и в этот раз — медленно — получилось. На тумбочке стоял стакан. Почти пустой, внизу — тонкая полоска воды. Он потянулся к нему правой рукой, но пальцы скользнули мимо. Стакан покачнулся, перевернулся и, словно нарочно замедленно, сорвался вниз. Раздался глухой удар, звон, потом — короткий металлический щелчок, как будто один из осколков ударил о ножку кровати. Геллерт зажмурился. Он чувствовал, как по подушке, где-то под ухом, отозвался дрожью звук. Несколько секунд ничего не происходило. Тишина не прерывалась ни звуками с улицы, ни скрипом пола, будто дом затаился. Затем, за дверью, послышались шаги. Медленные и нерешительные. Кто-то остановился, как будто колебался — и только потом повернул ручку. Геллерт прищурился. Фигура в проёме сначала расплывалась — контуры дрожали, как в воде. Но через пару мгновений детали начали прорисовываться: очки, севшие на переносицу чуть ниже обычного, сутулые плечи, тёмная ткань без украшений. Себастиан. Мгновение они молча смотрели друг на друга. Геллерт не был уверен, что вообще умеет сейчас говорить. Себастиан медленно обошёл кровать, бросив взгляд на осколки у изножья, достал палочку и, не замедляясь, направил её вниз. Стекло тихо сдвинулось, осколки потянулись друг к другу, будто запоминая форму. Через пару секунд стакан собрался, поднялся в воздух и без звука опустился на край тумбочки, чуть в стороне от прежнего места. Рупрехт убрал палочку и только тогда посмотрел на него прямо. — Очнулся, — сказал он. Геллерт не ответил. Только чуть дёрнулся уголком рта — не улыбка, скорее жест, как будто вспомнил, что должен был отреагировать. — Это радует, — добавил Себастиан. И в его взгляде мелькнуло нечто иное: не враждебность, не жалость — скорее профессиональный интерес. Как у того, кто пришил сердце обратно и теперь наблюдает: застучит ли. — Ты не под арестом, если что, — продолжил он, опускаясь в кресло у кровати и отодвигая в сторону стопку книг. Он помолчал. — Ты помнишь, что случилось? Геллерт наконец медленно выдохнул. Словно этот вопрос — первый, на который имело смысл отвечать. — Помню, что сильно ударился. — Голос сорвался, хриплый и неузнаваемый. — А потом — ничего. Себастиан кивнул, будто отметил в уме. — Ты был без сознания почти два дня. — Могу я узнать, как ты тут оказался? Учитывая, что я не под арестом. — Геллерт не смотрел на него, взгляд оставался направлен в потолок. — Да так, — отозвался Себастиан, чуть усмехнувшись. — Гулял рядом. Смотрю — ты опять с кем-то дерёшься. В этот раз, похоже, не так удачно. — Ты оглушил меня? — Геллерт всё-таки повернул голову. Медленно, с усилием. — Нет, конечно. Это сделал он. — Себастиан не уточнил, кого именно имел в виду, но в тоне звучало нечто сродни раздражённому уважению. — Я просто оказался рядом, когда ты отключился. — Вот так просто оказался рядом? — Скажем, не совсем случайно. — У меня проблемы? — Лично со мной? Нет. Геллерт на секунду закрыл глаза. Дышал медленно, будто измерял каждое движение изнутри. Потом открыл их снова и перевёл взгляд на повязку. — Твоя работа? — Да. — Что ты сделал? — Убрал его. — Тот посмотрел внимательно, почти буднично. — Надеюсь, ты не против? Геллерт ничего не ответил. — Впечатляюще. Ты его хорошо спрятал. — Себастиан не отводил глаз. — И — нестандартной формы. Сложный контур, зеркало по оси. Не сразу понял, как ложится на кость. Ты сам его туда поместил? Геллерт молчал. Не потому, что не знал, что сказать — потому что слишком хорошо знал. — Или тебе помогли? — Сам, — отозвался наконец. Тихо. Почти бесцветно. — Интересный выбор. — В голосе Себастиана не было ни осуждения, ни одобрения. — Особенно с учётом расположения. Такие обычно делают на внутренней стороне запястья, максимум — на ребре. А ты выбрал руку. Да ещё и зафиксировал на кости. Он помолчал. — Ты ведь не собирался носить его вечно? — добавил он. — Или ты просто не рассчитывал дожить до осложнений? — Я знал, что делаю. — Не сомневаюсь. — Себастиан кивнул. — Ты контролировал его довольно долго. Пока не начал проигрывать. Ты ведь почувствовал, как он начал тянуться дальше? Геллерт едва заметно скривился и не от боли. — Ты всё это вот так понял? Что нужно делать... — Да. — Короткий кивок. — Иначе бы я не вмешался. Магия не шла. Зелья — не работали. Простые заклинания блокировались, как будто ты сам их отталкивал. Я провёл тринадцать базовых тестов, и каждый дал один и тот же результат: структура внутри. Защищена. Реагирует на вмешательство. А потом я увидел, как она начала расходиться вверх по связкам. И понял — дальше ждать нельзя. Геллерт смотрел в потолок, но теперь — напряжённо. Как будто знал: за этим наблюдают. Изучают. — И что теперь? Уже доложил в министерство и AMS? — спросил он. — Теперь — ничего. Сигил удалён. Структура разрушена. Энергия остановлена. Магическая память стирается. — Себастиан говорил спокойно, почти безучастно. — Если ты надеялся, что я доложу — поздно. Даже если бы захотел, предъявить было бы нечего. Все следы — у меня в голове, ну и ещё ковёр надо заменить в гостиной. Он чуть повернул голову. — А так… у тебя и без этого, насколько я понимаю, хватает проблем. — Зачем тебе всё это? Помогать мне. — тихо спросил Геллерт. Себастиан на секунду задумался. — Потому что мне было интересно, — сказал он наконец. — Ну и, откровенно говоря, ты мог умереть — и это было бы… досадно. — Издеваешься? Он чуть сдвинул очки, глядя поверх оправы: — Я не работаю на Министерство, Геллерт. Технически — числюсь внешним специалистом. Без ставки, без служебных полномочий. Формально — меня вызывают только по особым случаям: когда штатные ресурсы бессильны или когда отчётность требует имени на бумаге. Я вправе отказаться, если дело не подпадает под категорию прямой угрозы. Он чуть наклонился вперёд, глядя спокойно: — В экстренных ситуациях Министерство может инициировать предписание — срочное, обязательное к исполнению. Но только через Комиссию безопасности. Это редкость и, как правило, касается угроз прямого типа: утечка артефактов, неконтролируемые сущности... Всё остальное — по усмотрению. — Если я что-то изучаю — значит, посчитал нужным. И если наблюдаю — не значит, что об этом кто-то узнает. По договору я обязан отчитываться. Но не в каждый момент времени. И не обо всём. Геллерт чуть прищурился. — А а что насчёт незаконного обыска в моём дома? — Это было нарушение. — Он сделал короткую паузу и, кажется, не удивился вопросу. — Позже, я пожалел, что позволил себя втянуть. Себастиан откинулся чуть назад. — Я не всегда делаю то, что считаю правильным. Иногда — то, что возможно. Или — то, что наносит меньший ущерб. Геллерт усмехнулся без улыбки, уголком рта: — Удобная позиция. — Неудобная, — спокойно ответил Себастиан. — Зато — рабочая. Он оставался в кресле ещё какое-то время. Пальцы всё ещё лежали на подлокотниках, и в лёгком наклоне плеч угадывалось напряжение — не усталость, а привычка ожидания. Геллерт чувствовал это: взгляд, прикованный к нему, к бинтам, к едва заметному дрожанию мышц. — Воды хочешь? — наконец спросил Себастиан. Не предложением — скорее, уточнением факта. Геллерт с трудом повернул голову. Столик у изголовья стоял слишком близко, чтобы не дотянуться до него в обычном состоянии, но сейчас расстояние казалось непреодолимым. На нем стоял собранный заново стакан и высокий кувшин. Он кивнул, еле заметно. Себастиан поднялся, налил воды — не спеша, просто поставил стакан на край тумбочки, ближе к руке. — Сам? Геллерт посмотрел на воду, попробовал пошевелить пальцами. Те слегка дрогнули — и он потянулся. — Значит, не всё так плохо, — заметил Себастиан. — Боль — это прогнозируемо. Остальное поправимо. Хотя мне, признаться, было бы интереснее, если бы структура осталась. Чистый сигил на живой ткани — это редкость. Особенно с таким откликом на внешнее вмешательство. Он говорил почти рассеянно. Геллерт знал этот тон — не отстранённый, а наоборот, излишне вовлечённый. Такой бывает у тех, кто размышляет вслух не для собеседника, а для себя: не чтобы поделиться, а чтобы зафиксировать. Он уловил его ещё тогда, в Дурмстранге — в первый раз, когда Себастиан появился в кабинете: с виду чужой, сдержанный, но слушающий не то, что говорилось, а то, что пряталось между. С самого начала было понятно — он из тех, кто не ищет виновных, только закономерности. — Я ведь не совсем понял, — продолжил тот, уже сев обратно. — Что именно ты хотел запечатать? Или — усилить? Сигил был встроен в ткани слишком глубоко... Геллерт молчал. Стакан дрожал в руке, но он пил, будто отмерял по глотку, следя, чтобы не расплескать ни капли. Держал неловко, словно не до конца верил, что пальцы подчинятся. — Ты знал, что он тебя разрушит, если перестанешь его контролировать? — спросил Себастиан. — Были мысли, — тихо ответил Геллерт. — Кто-нибудь ещё знал? — спросил он после паузы. — Нет. Себастиан опустил взгляд, пальцем чуть провёл по подлокотнику кресла, как будто размышляя, как сформулировать следующую мысль. — Теперь знает. Твой... друг. Или кто он тебе, — добавил он с лёгким наклоном головы, почти извиняясь за неопределённость. — Он помог со всем этим. Без него я бы не справился. По крайней мере — не так быстро. Геллерт чуть приподнял голову — не от удивления, а скорее по инерции, будто хотел убедиться, что правильно услышал. — Он здесь? Не ушёл? — Он внизу. Думаю, слышал, что ты очнулся. Хочешь, позову? — Нет, — ответил Геллерт быстро. Потом добавил уже тише, почти себе: — Не сейчас. Себастиан кивнул — не столько в знак согласия, сколько как отметку: услышал. Он поднялся, потянулся за очками, поправил их лёгким движением. — Я загляну чуть позже, — сказал он. — Есть ещё пара вещей, которые стоит проверить. Отдыхай, пока можешь. Остальное — потом. Он двинулся к двери. Прошёл мимо кровати, не ускоряя шага, взгляд уже был направлен вперёд — словно разговор был завершён, но не исчерпан. Рука легла на дверную ручку. Он остановился, будто что-то вспомнив, и обернулся через плечо: — Кстати... Он был рядом почти всё это время. — добавил он. — Помогал. Я, если честно, не рассчитывал на его выносливость, но он не ушёл. Даже когда мог. Он замолчал на долю секунды: — Не знаю, что между вами случилось. Но это не похоже на человека, которому всё равно. Геллерт ничего не сказал. Даже не кивнул. Только закрыл глаза, будто свет от окна стал вдруг слишком резким. Когда он снова открыл их — Себастиана в комнате уже не было. Только лёгкий звук шагов по лестнице и мягкий щелчок двери, за которым снова наступила тишина. После ухода Себастиана в комнате стало неуютно, почти тягостно. Геллерт скользил взглядом по потолку, но не мог ни на чём задержаться. Он не знал, сколько времени прошло. Только догадывался, что за окном всё-таки вечер. Комната не темнела, но и не светлела. Всё оставалось в подвешенности, как и он сам: между усталостью и бессонницей, между тревогой и тем странным, ослабляющим ощущением, когда слова закончились, но ответа не получил никто. Всё смешалось: боль, разговор, упавший стакан, взгляд через очки. Ощущение происходящего было расщеплённым — как будто одно событие происходило с телом, другое — с ним самим. Он посмотрел на дверь. Она оставалась закрытой. Ни шагов, ни звуков снизу. Альбус. Всё возвращалось к нему, как игла к сердцу компаса. Геллерт перевёл взгляд на свои руки. Левая по-прежнему лежала поверх простыни — бинты чуть съехали, обнажив край заклинания. Себастиан сказал, что он помог. Что не ушёл. Даже когда мог. "Почему?" Он закрыл глаза — не от усталости, скорее, чтобы отгородиться. И сразу всплыло: лестница, ссора, его голос, твёрдый, почти жёсткий. Альбус стоял напротив. "Теперь он знает", — подумал он. Что именно — оставалось неясным. Может быть, не детали, но суть. Достаточно. Альбус точно видел сигил и, возможно, Себастиан еще что-то рассказал ему? И он остался. Из-за вины? Из-за своего вечного благородства? Потому что не смог оставить его в этом состоянии? Он не знал. Не мог знать. А не знать — значило допускать худшее. Он посмотрел на часы. Прошёл час. Или чуть меньше. И всё это время он неосознанно ждал: сейчас он поднимется по лестнице. Скрипнет половица. Щёлкнет ручка. Он войдёт — с той своей молчаливой решимостью, сдержанным гневом или жалостью. С чем угодно. Только бы пришёл. Но он не приходил. Полчаса спустя тишина уже напоминала приговор. Он не спал, не дремал — просто лежал, глядя в потолок, словно надеялся, что слова сами сложатся. Что нужная фраза — та, с которой можно начать, объяснить, признать — всплывёт изнутри. Но ничего не всплывало. И Геллерт вдруг понял, что не знает, что вообще можно сказать, если ты не извинился, не объяснил, не успел — а тебя не бросили. Хотя, возможно, это просто отсрочка — а не пощада. Он не чувствовал страха. Не пытался себя оправдать. Просто ощущал, как внутри поднимается что-то тихое, неотвратимое — будто сдвиг. Тонкое понимание, что разговор, к которому он мысленно готовится, может не состояться вовсе. Тем временем усталость подступала медленно — как полутень, как набухающая тяжесть, которая не заставляет уснуть, но тянет туда, где мысли уже не под контролем. Он не боролся. Перестал считать время. Просто позволил себе уйти — потому что, кажется, в этот вечер больше ничего не происходило. Провал был резким. Словно в него втянуло. Мысли оборвались не по одной, а сразу целыми пластами — как шелест страниц, которые кто-то вдруг пролистнул слишком быстро. Ему снилось что-то тёмное, неразборчивое: звуки, похожие на гул под водой, чьи-то шаги за стеной, лицо, которое он не успел узнать. Он не знал, сколько прошло времени — казалось, час, или секунда, или ничего вовсе. Внезапно что-то — резкое, невидимое, как внутренний толчок — выдернуло его из полудрёмы. Он дёрнулся, будто кто-то лёгко потянул его за плечо. В комнате было темно, но не полностью — в углу, возле кресла, горел светильник. Неяркий, направленный вниз, он отсекал пространство, как границу. Геллерт моргнул. Несколько раз подряд. В кресле кто-то сидел — не двигался. Лицо было в тени, но глаза — видны сразу. Геллерт не двинулся. Воздух сгустился между ними, как будто в комнате вдруг не стало звука вовсе — только напряжённое, безмолвное присутствие. В этом взгляде не было ни одного определения, ни ясного чувства: только слои. Тень тревоги, что-то от усталости. И — ещё — осторожность. Такая, с которой смотрят на человека, которому верили, а потом перестали понимать, где именно всё пошло не так. — Ты не ушёл, — тихо сказал Геллерт. — Нет, — так же тихо ответил Альбус. И не отвёл взгляда.