Пусть только ветер знает наши мысли

Геллерт чуть приподнял голову, но не удержал — тяжесть тела потянула обратно. Всё ещё не проснувшееся, оно отозвалось слабостью. Он опустился на подушку, не сопротивляясь. Альбус сидел, склонившись вперёд: локти были на коленях, пальцы — сцеплены в замок. — …давно ты тут сидишь? — едва слышно, спросил Геллерт. — Не очень, — ответил Альбус. — Как ты себя чувствуешь? — Пока не понял. Пальцы дрогнули под простынёй. Он не стал их останавливать — наоборот, позволил этому движению быть, как если бы именно оно подтверждало: он ещё жив, ещё здесь, в этом теле, которое теперь звучало иначе. — Я рад, — сказал он негромко. — Что ты не ушёл... Альбус поднял глаза: — Это почти ничего не меняет. Геллерт слегка наклонил голову, принимая сказанное. — Ты не хотел приходить? — спросил он тихо, почти по-детски, всё ещё не поднимая взгляд. Альбус помедлил с ответом и повернулся к окну — за занавеской тускло светил фонарь, и его жёлтый отсвет, просачиваясь внутрь, ложился на подоконник, но не дотягивался до комнаты. — Не знал, что сказать. — Понимаю. — Вряд ли. — Мне кажется, — произнёс Геллерт, не шевелясь, — что бы я ни сказал сейчас, это ничего не изменит. Ты всё равно будешь видеть во мне то, чем я в тот вечер стал. Или, может быть… — он сделал паузу, — кем я всегда был. Эти слова не прозвучали как защита. Скорее — как признание, от которого он не мог избавиться: оно пульсировало под кожей, словно остаточное эхо всего, что происходило прежде. И сейчас, в полусвете, в тишине, в рубашке, в теле, которое не слушалось, — ему оставалось только произнести его. — А если я всегда это видел? Геллерт посмотрел на него впервые прямо: — Тогда вопрос не ко мне. Альбус кивнул. Медленно. — Он никогда и не был к тебе. Геллерт перевел взгляд на потолок, будто надеясь, что в этих бледных разводах извести найдётся хоть какая-то альтернатива. Другая версия себя. Та, что не осталась в чужом теле силой. Не оставила шрамов на собственной плоти. Не выстраивала власть из того, что должно было быть выбором. Та, которая ошиблась один раз — а не снова. Та, которую ещё можно было бы оправдать. — Я бы хотел, — сказал он, и голос теперь был ещё тише, — чтобы ты знал: я не планировал это так... Но и не пытался остановить себя. Альбус не изменился в лице. Только дышал иначе. — Это ты называешь честностью? — Это всё, что осталось, — ответил Геллерт. — Всё остальное ты уже знаешь и видел. Альбус посмотрел на него. Долго, спокойно, так, как смотрят на человека, который больше не может ничего скрыть. Ни под интонацией, ни за паузой. Он не ждал ответов и не искал ложь. Он сверял правду — ту, что не озвучивается, а проступает сама собой, в дрожании глаз, в паузе дыхания, в мелком движении руки. — Я не уверен, что ты понимаешь, где проходит граница. — А я не уверен, — отозвался Геллерт, — что ты её сам когда-либо провёл. Его голос оставался ровным, как если бы речь шла о принципах, а не о поступках. И в этом была настойчивость — та, что появляется у человека, который до последнего удерживает право на свою версию происходящего. Словно он напомнил о карте, которую оба держали в руках, но читали по-разному. Альбус не отвёл взгляда. Медленно выдохнул, как будто ему нужно было ещё раз убедиться, что всё сказанное прозвучало всерьёз. Его подбородок дрогнул — не от эмоции, а от напряжения мышц, от усилия не дать сказанному разрезать глубже, чем нужно. — Почему ты не рассказывал, что тебя исключили из школы? — спросил он. Геллерт усмехнулся. — А ты часто начинаешь знакомство с признания в убийстве? Доброе утро, меня выгнали из школы за то, что я убил ученика. Вам к чаю — сахар, молоко? Слова прозвучали сдержанно, но между ними проскользнуло что-то новое — едва уловимое раздражение, медленно пробивающееся сквозь усталость. — Это часть тебя, — сказал Альбус. — И ты носишь её с таким же пафосом, как свои речи. — Ошибаешься. Я её не ношу. Я её прячу. — Геллерт повернул к нему голову, шея затекла, и он морщился. — Потому что, в отличие от тебя, я не считаю, что всё надо выворачивать наизнанку, чтобы быть понятым. Альбус чуть подался вперёд. — Нет, — сказал он. — Потому что ты боишься, что без тайны ты — просто человек, который не умеет останавливаться. Эта фраза повисла в воздухе — слишком точная, чтобы парировать её сразу. Геллерт медленно выдохнул через нос, взгляд его потемнел — не от обиды, от напряжения. — Долго репетировал речь? — Нет, — сказал Альбус спокойно. — Просто ты слишком долго молчал. Геллерту начало казаться, что он лежал, как под лупой, — без права отклонить вопрос, без возможности закрыться. Всё, что прежде работало на него — теперь обнажало. Было странное, выматывающее ощущение, когда на тебя смотрят слишком пристально и слишком долго. — А рука? Ты собирался когда-нибудь рассказать про свои эксперименты? — Зачем ты вообще здесь, Альбус? — выдохнул он. — Я не обязан... — Нет, — жёстко перебил Альбус. — Обязан. Геллерт слегка дёрнулся, будто его ударили — но не спешил отвечать. Внутри он надеялся: если промолчать достаточно долго — необходимость говорить отпадёт сама собой. — А если я не знаю, с чего начать? — сказал он наконец. — Если сам до конца не понимаю, что именно мне надо тебе объяснять? — Тогда начни с того, что понимаешь, — отозвался Альбус. — И не ври. — Я никогда не врал тебе… — Не договаривал. Сути не меняет, — отрезал Альбус. — Что конкретно ты хочешь узнать? — тихо спросил Геллерт. — Что произошло в школе? Он не ответил сразу, как будто проверяя, выдержит ли его голос — и только потом начал, медленно, почти без интонации, как свидетель, у которого осталась только обязанность говорить. — Всё, что ты знаешь, — правда, — сказал он, опустив глаза. — Мы повздорили с Паулем. Он не умел отступать, я — уступать. Дуэль вышла сама собой. Да, это было запрещено. Но в Дурмстранге на такие вызовы не отвечают отказом. Отказываешься — теряешь лицо. А значит, выбираешь проигрыш ещё до начала. Альбус едва заметно повёл бровью. — Ты говоришь так, будто это избавляет тебя от ответственности. — Я не уклоняюсь, — спокойно сказал Геллерт. — Я просто не называю это тем, чем это не было. Это была дуэль. Не нападение. Не засада. Он атаковал — я защищался. И, как ты уже знаешь — Себастиан, скорее всего, всё тебе рассказал, — всё пошло не так. Импульс сорвался. Щит сработал неправильно. Волна — сильнее, чем должна была быть. Он шагнул в неё. Он прикусил губу, как будто проверяя, не сорвётся ли голос. Потом выдохнул, коротко, почти незаметно, и продолжил: — Я не хотел, чтобы он умер. Но я не мог остановить то, что уже было запущено. Ты понимаешь, что такое магический срыв. Ты сам бы не смог вытащить заклинание, если оно уже пошло по кругу. — Но ты знал, что он слабее, — тихо сказал Альбус. — Я знал, что он — уязвимее. Потому что слишком сильно хотел доказать обратное. И в этих словах не было ни грамма злорадства. Только спокойствие — почти равнодушное, как у человека, который не считает нужным смягчать то, что для него давно стало очевидным. — И что было дальше? — спросил Альбус. — Меня исключили, — отозвался Геллерт. — Конец. Лицо Альбуса едва заметно изменилось — казалось, он ждал другого ответа. Или большего, но не удивился. — А рука? Геллерт опустил взгляд на бинты и пару секунд всматривался в них: — Любопытство, — сказал он наконец. — Или, если тебе так понятнее, эксперимент с границами. Хотел узнать, насколько далеко можно зайти, прежде чем начнёт резонировать не магия — а тело. Он слегка повёл пальцами, будто проверяя, осталась ли ещё боль: — Ответ — довольно далеко. Какое-то время Альбус не реагировал. Он всё ещё сидел в кресле, ссутулившись, пальцы всё так же сцеплены. Но теперь — опустил на них голову. Несколько секунд сидел так — почти статуей, как будто только поза могла удержать его от того, чтобы рассыпаться. Дышал медленно, глубоко — как дышат те, кто долго сдерживал усталость и теперь не может больше её прятать. Это было похоже на отказ — не от разговора, от самого себя. Как будто он пытался удержать остатки ясности, пока всё внутри тонуло. Геллерт не торопил. Терпеливо ждал, наблюдая. Даже не потому, что понимал — потому что иного выхода не было. Альбус не показывал, что происходило с ним. Это всегда было так. Он мог говорить, спорить, кидаться словами, но всё важное — прятал. И теперь, когда молчание затянулось, Геллерт впервые не захотел его прерывать. Лишь спустя пару минут, он всё-таки поднял голову. Не сразу — будто возвращался издалека, из какой-то внутренней тишины, где всё уже было решено. Взгляд как у человека, который слишком долго пытался бороться с собой — и всё же проиграл. — Я думал о том, — сказал он, — что почти убил тебя... Но, кажется, ты в полном порядке. Геллерт слабо качнул головой. — Не совсем, — сказал он. — Но... я жив. Благодаря и тебе, кстати. Альбус кивнул — коротко, будто в знак того, что понял: не стоит развивать эту мысль. — Я написал Элиоту, — сказал он. — Он вернётся завтра утром. Это прозвучало просто, почти равнодушно, но в этих словах уже был сделан выбор. И Геллерт это услышал. — Ты уезжаешь? — Думаю, да. — Альбус посмотрел на него — прямо, спокойно. — Я приехал в Вену, потому что хотел узнать тебя лучше. Понять, кто ты. Он чуть склонил голову, подыскивая слова. — Но теперь я не уверен, что хочу продолжать это знакомство. Лицо Геллерта оставалось неподвижным — как у человека, который из последних сил удерживает себя в границах. Не потому что не чувствует, а потому что знает: стоит дать волю хоть чему-то — и сорвётся всё. Ответа не последовало. Извинения — тоже. Это был проигрыш. Но попросить прощения значило бы признать то, на что у него не хватало слов. А сейчас, может быть, и воли. Они смотрели друг на друга. Несколько долгих секунд — не как друзья, не как враги. Как двое, у которых было что-то общее. Но никто больше не знал, где это «общее» заканчивается и начинается каждый из них. — Если тебе что-то понадобится, — сказал Альбус, поднимаясь. — Я буду внизу. Он подошёл к двери, потянулся за ручкой — и в последний момент обернулся. Словно хотел что-то сказать. Возможно, спросить, но не стал.