Пусть только ветер знает наши мысли

— Вам что-нибудь ещё, мсьё? Подняв глаза — слишком медленно, будто возвращаясь издалека, — Элиот встретился взглядом с официантом: худощавый парень лет двадцати, с чуть сбившейся прядью на лбу и потёртым передником. Голос звучал ровно, но во взгляде читалось лёгкое нетерпение — за этим столиком клиент сидел уже второй час, и его заказ не обещал щедрых чаевых. Элиот посмотрел на чашку. На дне темнела жидкость — кофе, давно остывший, лишённый даже горечи, только тягучий привкус жжёной воды. Он сделал один-единственный глоток час назад, и этого хватило, чтобы понять: напиток здесь безнадёжно дрянной. — Ещё кофе, пожалуйста, — сказал он спокойно. — А это унести? — официант кивнул на недопитое. — Да. Тот пожал плечами, подхватил блюдце и, не глядя, растворился в зале. Элиот остался один за маленьким столиком у окна. Сквозь приоткрытую створку влетал влажный воздух, густо насыщенный дымом сигарет с террасы. Рядом говорили слишком громко — мужчины в кепках спорили о политике, чиркали спичками, раз за разом зажигали новые папиросы. Слева кто-то нервно стучал ложечкой о край стакана. Он опустил глаза в газету. Чёрные строки расплывались; он читал одно и то же предложение по нескольку раз и всё равно не мог вспомнить, о чём оно. Время от времени взгляд сам возвращался к улице. Поток прохожих казался бесконечным: кто-то спешил с портфелем, кто-то тащил корзину с овощами, мальчишки пробегали с кипой свежих газет. Но Элиот смотрел не на них. Он смотрел сквозь — будто в глубине улицы мог возникнуть силуэт, которого он ждал. Почти неделю назад в его почтовом ящике оказался конверт. Внутри — не письмо и не фотография, а маленькая твёрдая карточка, плотный, чуть шероховатый кусок бумаги, на котором обычно рисуют наброски. На ней простым карандашом был изображён чайник и треснувшая чашка. Линии — резкие, неровные и кое-где смазанные. Ни слов, ни пояснений. Только его имя и адрес на обороте. Элиот не сомневался, от кого это. Даже не понадобилось догадываться: смысл был очевиден. Он не ждал прямых посланий, да и получить письмо обычным образом — значило бы подвергнуть риску того, кто решился его отправить. Но символы… символы всегда работали иначе. И теперь, сидя у окна, он поднял голову и увидел рекламный плакат на стене — ту же чашку и тот же чайник, только написанные гуашью. Всё совпадало до мелочей, вплоть до трещины, уходящей по краю. Воспоминание пришло мгновенно.

***

7 месяцев назад. Тогда был январь. Сырая, пронизывающая зима: ветер с Сены гнал по мостовым ледяную крошку, пальцы сводило даже в перчатках. Они с Геллертом укрылись в этом кафе почти случайно. Никакой встречи не планировали — просто нужно было куда-то зайти, чтобы согреться. Внутри было полутемно и тихо. На окнах — толстые стёкла, покрытые конденсатом, за которыми тянулись полосы дождя со снегом. Стены, обшитые тёмным деревом, и запах — смеси кофе, дешёвого табака и влажных пальто, развешанных у входа. Несколько человек сидели в углу, переговариваясь вполголоса. Геллерт почти сразу откинулся в кресле, поставил локоть на подлокотник и скучающе уставился в потолок. Элиот, наоборот, пытался разглядеть обстановку — как будто привычка всё фиксировать не отпускала даже в таких неприметных местах. Его взгляд остановился на ряду плакатов, приколоченных к стене над стойкой. Хозяин заметил это. Невысокий мужчина в жилете и белой рубашке, он вышел из-за стойки и, обтирая руки о полотенце, подошёл ближе. — Нравится? — спросил он с едва заметной улыбкой. — Всё нарисовал мой сын. Учится на художника. Иногда помогает нам, делает афиши для ярмарок, плакаты. Кто знает — может, у него будущее. Элиот вежливо выслушал. Кивнул. Сказал что-то ободряющее, хотя сами рисунки казались ему до отчаяния скучными: толстые мазки гуаши, примитивная композиция, будто нарисовано наспех. Геллерт лениво повернул голову, скользнул по плакату взглядом и тут же отвёл глаза, словно даже не нашёл, за что зацепиться.

***

Тогда всё это показалось случайной деталью, ненужным разговором. Но теперь, когда открытка оказалась у него в руках, когда линии карандаша повторяли знакомый силуэт чашки и чайника, — всё приобрело иной вес. Элиот знал: это приглашение. Точнее, знак. Не столько «приди», сколько «я здесь». И всё же между этим «понял» и тем, что он сейчас сидел в кафе, прошла почти неделя. Вырваться сразу не удалось. Дом в Вене, где он оставался, не отпускал его. Точнее, не отпускали люди вокруг. Слежка была не просто навязчивой — она стала откровенной. Утром, спускаясь к воротам, он почти всегда видел одного и того же мужчину в сером плаще. Днём — другая фигура, переминающаяся у пекарни на углу. Ночью — блеск сигареты в темноте на противоположной стороне улицы. Его предупреждали, что это будет так. «Наблюдение рутинное, ничего личного, — сказали в министерстве. — Нам лишь нужно поговорить с вашим братом.» Но он слишком хорошо знал, как именно выглядит «рутинное наблюдение»: оно всегда превращается в контроль. Любая мелочь — визит, письмо, случайная встреча — заносилась в отчёты. И поэтому он ждал, пока появится окно. Ждать пришлось дольше, чем хотелось. Он стал осторожнее: реже выходил на улицу, почти всё время проводил внутри. Только через несколько дней почувствовал: хватка ослабла. Будто их внимание соскользнуло куда-то ещё, как если бы на горизонте возникла цель поважнее. И тогда воскресным вечером ему удалось ускользнуть.

***

Две недели назад После того как Геллерт сбежал, Элиот сам отправился в министерство. Последующие дни превратились в кромешный ад. Его допрашивали почти трое суток, не выпуская из здания, меняя дежурных, задавая те же вопросы под разными углами, проверяя ответы на устойчивость. Вода в стакане, холодный хлеб, отсутствие окон. В какой-то момент он перестал различать утро и вечер. Последние годы Элиот изучал магическое право. Он хорошо знал процедуры, статьи, лазейки. Но когда на тебя нацелено всё министерство, когда каждый чиновник чувствует запах крови и готов продемонстрировать усердие начальству, — тут право почти ничего не значит. Тут уже играют не правила, а власть. На четвёртое утро, когда голова Элиота гудела от бессонницы, он услышал громкий голос за дверью: — Отойдите. Я увижу своего сына. Дверь — узкая, обшитая железом — распахнулась. И Элиот встретился глазами с человеком, которого не видел почти два года. Его отец. Освальд был всё таким же высоким, широкоплечим. Светлые волосы — убранные назад, в них уже густо пробивалась седина. Борода — аккуратная, тоже с проседью. Глаза — тяжёлые, стальные. Взгляд впился в Элиота. — Ты в порядке? — спросил он. Элиот кивнул. Внутри же удивился. Он не понял: напуган ли он? Но, перебирая чувства, вдруг осознал — нет. Ни страха, ни привычного подросткового трепета. Это было новым ощущением: отец больше не давил на него, не возвышался, а стоял перед ним просто человеком. — Да, — тихо сказал Элиот. — Что они с тобой тут делали? — голос звучал глухо, сдержанно. — Допрашивали. — Тебе предъявили какие-нибудь обвинения? — Нет. Просто монотонные допросы. — Тогда это уже нарушение, господа, — отец резко повернулся через плечо. За его спиной Элиот заметил женщину. Высокая, в строгом платье тёмного оттенка, волосы собраны в гладкий пучок. На носу — пенсне в тонкой оправе. Её взгляд был холодным и хищным, она скользнула им по охранникам и писцам так, что те машинально отвели глаза. В руках — несколько пухлых папок. — Вы устроили здесь самосуд, как настоящие дикари, — сказала она. Голос был чёткий, уверенный, с тем особым оттенком, который привыкли слышать в зале заседаний. Кто-то из работников что-то попытался возразить, но женщина сразу перебила: — Довольно. — Она сделала шаг вперёд. — Вы утверждаете, что имели основания задерживать его трое суток? Так предъявите документы. Нет? Тогда на основании чего вы действовали? В чьём распоряжении это прописано? Укажите номер протокола. — Её вопросы сыпались один за другим, словно капканы, и каждый новый сильнее запутывал чиновников. Их ответы рассыпались, путались, вступали в противоречия. Отец коротко бросил: — Пошли. Мы уходим. Элиот поднялся. И вдруг понял, что чувствует себя удивительно легко. После трёх суток допросов и бессонницы, он словно нашёл точку опоры. Пусть и ненадолго. Они двинулись по коридору, под неодобрительные взгляды работников. Женщина шагала позади — твёрдо, уверенно, прижимая папки к боку. Они подошли к круглой платформе, инкрустированной металлическими рунами. Диск медленно загудел, ожив под заклинанием. Их окружил свет, и платформа плавно пошла вверх, сквозь шахту, где стены мерцали, показывая проекции этажей. Можно было видеть, как на других уровнях в кабинетах люди совещаются, проходят заседания, летят бумаги. Магическая прозрачность оставляла ощущение: ты проходишь сквозь весь организм министерства. На пятом уровне они вышли. Отец обернулся к женщине: — Дальше справишься сама? — Без сомнений, — коротко кивнула она. Он задержал на ней взгляд, затем ещё раз окинул взглядом коридор министерства — и двинулся к выходу. Элиоту одним взглядом дал понять: следуй. Через несколько минут они оказались во внутреннем дворе. Отец крепко взял его за руку, и в следующее мгновение — рывок. Они вынырнули в совершенно ином месте. Не их дом. Квартира. Не большая — всего с двумя спальнями, но высоко над улицей. Просторный балкон с коваными перилами выходил на городские крыши. Внутри — строгие линии, минимум мебели, запах бумаги и табака. Не убежище, не тайник, а скорее временная площадка, тщательно подготовленная. Отец первым делом нервно стянул пиджак, бросил его на спинку стула. Развязал галстук, прошёлся по комнате. — Ты знаешь, где Геллерт? — спросил он, без предисловий. — Нет, — покачал головой Элиот. — Какого чёрта произошло? — голос стал тяжелее. — Всё, что написано в газете, — ответил Элиот. — И ты не знаешь подробностей? — К сожалению, нет. — Не ври мне, Элиот. — Или что? — спросил тот равнодушно. — Заключишь меня в комнате? Лишишь ужина? Или просто дашь пощечину, как в старые добрые? Отец нахмурился, будто вспомнил что-то неприятное и давно отложенное. — Как ты смеешь? Я только что... вытащил тебя! — Весьма благодарен, что вытащил. Хотя тебя никто и не просил. Но я здесь не останусь. Вернусь домой. — За тем домом следят! — И пусть. Мне скрывать нечего. Предпочитаю это, чем твою компанию. Освальд резко выдохнул, но промолчал. Только сжал губы. — Ты стал таким же наглым как и он... — Нет. Я просто перестал реагировать. А ты всё еще думаешь, что наглость — это когда с тобой разговаривают, не опуская глаз. Элиот уже направился к двери. На пороге остановился и сказал: — Только не делай вид, папа, что ты здесь из-за нас. Твоя репутация пошатнулась — вот ты и приехал. Слишком поздно, впрочем. В любом случае, я не знаю, где Геллерт и что именно произошло. А если бы и знал, то... — Я приехал помочь, Элиот! — Помочь. — Элиот повторил слово без интонации. — Ну так помогай. Отец бросил ещё одну фразу — короткую, колкую. Но Элиот не обернулся. Только поднял руку в неопределенном жесте — не то отмахнулся, не то попрощался — и вышел. Через двое суток он узнал из газет: ордер на арест Геллерта и Густава завис. Со стороны Будапешта его отозвали. Формально страна считалась объединённой, и одно министерство не могло действовать автономно от другого — даже если у них были разные языки и разные чиновники. Элиот не понимал, кто сыграл главную роль: отец или Лихтман, чьи связи в Венгрии были куда глубже, чем представляли в Австрии. Или оба? В любом случае, ситуация повисла в воздухе. Геллерту возвращаться было нельзя. Австрийское министерство продолжало изо всех сил пытаться изменить решение.