Пусть только ветер знает наши мысли

7 лет назад Элиот стоял в коридоре, упираясь ладонью в холодную стену. Вечер опускался медленно, и из окон за его спиной тянуло влажным воздухом. Где-то внизу, на кухне, посуда глухо сталкивалась друг с другом — но здесь, на верхнем этаже, всё казалось слишком тихим. Он подошёл к массивной двери кабинета. Здесь отец проводил большую часть времени, и для Элиота это пространство всегда оставалось недосягаемым — словно внутри действовал особый порядок, не терпящий вторжения. Уже само присутствие рядом казалось слишком смелым шагом. Но сегодня за глухими панелями слышались голоса. Один — холодный, уверенный, не допускающий возражений. Другой — взвинченный и срывающийся. Разобрать слова было почти невозможно. Он задержал дыхание и наклонился ближе, пытаясь уловить хотя бы часть смысла. В голове мелькнула тревожная мысль: не хватало ещё, чтобы отец его тут поймал. — …ты не можешь оставить его одного! Элиот зажмурился, словно от близкого света. Он никогда прежде не слышал брата в таком отчаянии. — Этот вопрос закрыт, — ответил отец. — И я не собираюсь обсуждать с тобой это решение. — Тогда переведи меня в школу в Вену! — требовал Геллерт. — Туда, где он учится. Мы будем вместе. — Исключено. — Почему? Мне в Дурмстранге даже не нравится! — Потому что твоя школа — уважаемое учреждение. Её закончили многие, чьи имена тебе известны. Она даст тебе будущее. Как и мне когда-то... — Плевать я хотел на это будущее! — почти выкрикнул Геллерт. — Я хочу быть с братом, если ты собираешься бросить его здесь одного! Элиот невольно прижался ещё сильнее к двери. Слово «бросить» прозвучало слишком громко. — Никто никого не бросает! — голос отца окреп. — Перестань истерить. У него будет фрау Кестнер и прислуга. Я буду здесь по выходным. Ты сам с одиннадцати лет живёшь почти один. А здесь целый дом, не приют. — Ты шутишь? — в голосе Геллерта прорезалась горечь. — Ты правда это сравниваешь? Тогда забери его с собой, в Женеву! Пауза. Шаги. Элиот напрягся, боясь, что дверь сейчас откроется. — Нет, — произнёс отец. — В Женеве всё обучение ведётся на французском. Элиот потеряет год. Здесь он уже зачислен, и школа считается вполне приличной. — Там тоже есть приличные школы! Отец не ответил сразу. Только скрип стула. — Хватит, Геллерт. Но Геллерт не замолчал. Его голос зазвучал неожиданно тише: — Мама умерла всего месяц назад… А ты уже решил начать новую жизнь? Когда никто не мешает? Элиот ощутил, как по спине пробежал холод. Раздался резкий звук, не громкий, но отчётливый, от которого даже дерево отозвалось дрожью. — Не смей так со мной разговаривать, — рявкнул отец. — В моём доме! Ты меня понял? Затем — шарканье, глухой стон, звук борьбы. — Я спрашиваю тебя, Геллерт! Ты меня понял?! — Отпусти! — это был уже крик Геллерта. — Да или нет?! Мгновение тянулось, наполненное их тяжёлым дыханием и скрипом пола. — Не слышу ответа! — в голосе отца была ярость. И только спустя несколько секунд прозвучало короткое, сломанное: — …да… Элиот отпрянул от двери, понимая, что сейчас она в любую секунду могла открыться. Он метнулся к окну и юркнул за тяжёлую штору, вцепившись пальцами в плотную ткань. Дверь рывком распахнулась. Свет изнутри упал в полумрак коридора. В проёме появился Геллерт — губа разбита, по подбородку стекала кровь. Его глаза метались, дыхание было сбивчивым. Он держал левую руку согнутой в локте, прижимая к груди. Элиот не знал, что делать. Спрятаться глубже? Подойти? Он видел кровь, видел, как брат стискивает пальцы, словно пытается не показать боли. Сзади, в дверях, ещё стоял отец, его фигура заслоняла свет из кабинета. Лицо оставалось тёмным силуэтом. — Умойся, — бросил он. — И приведи себя в порядок. Геллерт медленно поднял голову, и Элиот уловил в его взгляде то, чего не видел раньше: не только злость, но и ненависть. Он вытер кровь тыльной стороной ладони, ничего не ответил и пошёл прочь по коридору. Спустя секунду, отец захлопнул дверь с таким грохотом, что по стенам пробежала лёгкая дрожь. Какое-то время он ещё продолжал стоять у окна, хотя прятаться не было смысла. Пальцы не сразу разжались: он всё ещё держался за плотную ткань, как за поручень, и только когда боль у костяшек стала тупой и устойчивой, отпустил. Сердце грохотало в висках, но постепенно сбавляло ход; на смену испугу приходило пустое оцепенение. Он понимал, что сейчас произошло. Ещё утром за столом отец заявил: «придётся чаще оставаться в Женеве». Сказал без вступлений, не поднимая глаз от газеты. Элиот ничего не возразил. В отличие от Геллерта он редко спорил; вопрос прозвучал только один: «почему нельзя поехать вместе»? Ответ был ровным, отточенным: «Ты слишком мал. Да и там всё на французском. Здесь у тебя школа, здесь всё устроено». Сказано было так спокойно, что возражать стало неловко — как будто он просил лишнего. Тогда он ещё не понял, как к этому относиться. Но теперь, стоя у окна и слушая, как кровь возвращает себе привычный ритм, понял. «Бросишь» — слово, которое использовал Геллерт, оказалось точным. Его действительно оставят в этом доме одного. Не то чтобы это было неожиданностью. Последние годы отец всё чаще уезжал. Сначала на неделю, потом на две. Сначала — заседания, встречи, разговоры с важными людьми; затем — проекты, комитеты, комиссии. Казалось, держало его в Вене только одно — их мать. Её недуг появился так внезапно. Само слово «болезнь» почти ничего не значило для Элиота — он и представить не мог, что внутри человека может поселиться нечто невидимое, забирающее силы, изо дня в день. Он только замечал, что мать всё чаще останавливалась после короткой прогулки, и никак не мог понять, как это могло её так изматывать — ведь ещё недавно они могли бродить по городу часами. А подъём по лестнице стал настоящим испытанием: шаги были тяжёлыми, на середине пролёта она неизменно задерживалась, берясь за перила. А заметив, что сын смотрит на неё с тревогой, непременно пыталась улыбнуться. Отец искал лучших лекарей: в доме по очереди появлялись незнакомые люди, приносили колбы, сундуки с зельями, книги в кожаных переплётах. Но ничего не помогало. Казалось, что из матери медленно уходит сама жизнь. Иногда Элиот слышал обрывки разговоров за закрытыми дверями: слово «проклятие» звучало шёпотом, осторожно. «Но откуда?» — резко обрывал отец. «Не появлялось ли у вас в доме ничего нового? Ни странных вещей, ни артефактов?» — спрашивал кто-то из пришедших. И каждый раз отец отвечал холодно, сдержанно, что никакого проклятого хлама в их доме быть не могло. Тогда Элиот впервые почувствовал, что взрослые тоже бывают беспомощными. Дом жил в напряжённом ожидании. Для Элиота всё происходящее было как длинный, тягучий сон: взрослые шептались, прислуга ходила тише обычного, а сам он только замечал, что мать с каждым днём становится всё легче, прозрачнее — словно её присутствие таяло в воздухе. Он не понимал сути — не разбирался в словах лекарей, в зельях и заклятиях, — но чувствовал: происходит что-то страшное. Ещё он помнил, какой отец всё это время был с ней. Странно присутствующий: тихий, собранный, безукоризненно внимательный. Он тихо приходил в комнату. Сидел рядом и смотрел на её лицо так, словно пытался запомнить каждый изгиб. Иногда брал её руку и долго не отпускал. В эти моменты он казался другим, и это не укладывалось в привычную картину. Отец мог быть тёплым — не словами, а тем, как он прикасался. С ними всё было иначе: строгие правила, быстрые распоряжения, резкие замечания, холодные похвалы — те, что звучат как отметки в табеле. Как будто одна и та же рука могла гладить и отталкивать. После похорон в доме что-то изменилось, хотя с виду он остался прежним: те же стены, та же мебель. Но всё в нём как будто сдвинулось и потеряло опору. Отец с головой ушёл в дела, по крайней мере, так это выглядело. Днём он почти не появлялся, а вечерами, за длинным столом, они ели молча. Иногда прорывалась пара фраз о погоде или письмах, которые пришли утром, — и разговор тут же обрывался. Элиот осторожно выглянул из-за занавески. Сначала ему хотелось пойти за Геллертом, но потом он передумал: брат, наверное, всё ещё зол, и лучше сейчас его не тревожить. В этом он Геллерта понимал слишком хорошо. Поэтому он вернулся к себе в комнату и рухнул на кровать. Несколько минут он просто лежал на спине, всматриваясь в темноту, а потом перевернулся на бок. Подушка казалась чужой, холодной; он подтянул колени и уткнулся лбом в стену. В груди давило, в носу заложило, и он с опозданием понял, что по щеке бегут слёзы. В голове всплывали обрывки: резкое «хватит», стук, крик Геллерта «отпусти», сухое «да». Он подумал, что, может быть, так и выглядит взрослая жизнь: когда тебе говорят, что всё уже решено, и ты учишься жить внутри чужих решений. Он услышал шаги не сразу. Сначала тихий скрип половиц, затем лёгкий вздох двери. Элиот не обернулся. Не хотел. Пусть будет кто угодно. Всё равно он чувствовал себя ненужным. Матрас под ним чуть прогнулся, кто-то сел рядом. Молчание. Только чужое присутствие, медленное и тёплое. Потом осторожное прикосновение — нерешительное, будто проверяющее. Рука легла на его плечо, и тело рядом приблизилось. — Не плачь, — прошептал голос за его спиной. Элиот судорожно всхлипнул, вытер нос рукой. — Я не плачу, — упрямо буркнул он. — Врёшь плохо, — ответил Геллерт тихо, почти с улыбкой, хотя в его голосе чувствовалась усталость. Он прижался ближе, уткнулся носом в его волосы и тихо вздохнул. — Прости. Я не смог его уговорить. Ни остаться, ни разрешить мне учиться здесь. Я пытался... — Всё нормально, — прошептал Элиот. Некоторое время они молчали. Потом Геллерт заговорил снова: — Я буду приезжать на все каникулы. И, наверное, даже смогу отпрашиваться на твой день рождения — в конце мая учёбы уже почти нет, думаю, меня отпустят. Элиот неуклюже кивнул. — Остальное время ты будешь учиться, — сказал Геллерт. — Читать. Делать задания. А я буду писать тебе. Каждую неделю. Хочешь? — Хорошо, — ответил Элиот. И после короткой паузы добавил: — Только не пиши как взрослые. Без этих «дорогой брат» и «искренне твой». Пиши… нормально. Геллерт усмехнулся: — Обещаю. Даже с ругательствами, если захочешь. Элиот едва заметно фыркнул сквозь слёзы и крепче сжал его руку. — Когда ты уезжаешь? — спросил он. — Через два дня. Элиот сглотнул: — Поспишь сегодня здесь? Геллерт помолчал, будто раздумывая, и только потом тихо ответил: — Конечно.