Пусть только ветер знает наши мысли

Сон оборвал резкий звон с улицы. Элиот не сразу понял, что именно это было. Но звук повторился, настойчивее, ближе, и вслед за ним последовал крик на французском и лишь тогда он вспомнил: Париж и магловские велосипеды. Здесь это было обычным делом, к которому он так и не привык. Сквозь открытое окно в комнату проскальзывал тёплый воздух, перемешанный с запахом пыли и еды из ближайшего кафе. На улице кто-то громко спорил, дальше хлопнула дверь лавки, и по мостовой застучали каблуки. Элиот поморщился, резко поднялся и со злостью захлопнул раму. Стекло дрогнуло, и сразу стало тише. Он снова упал на кровать. На стене напротив висели часы. Без четверти двенадцать. Они вернулись только в три ночи — он, Геллерт и Альбус. И теперь неудивительно, что всё внутри отзывалось усталостью и раздражением. Уже четыре дня он жил в этой квартире, на втором этаже, и всё это время ловил себя на мысли, что Париж ни на йоту не изменился с прошлого приезда: шумный, липкий от жары, слишком навязчивый. В его комнате было одно неудобство — окна выходили прямо на улицу. Оттуда весь день и всю ночь тянулось бесконечное движение: скрип колёс, крики торговцев, смех пьяных студентов. В прошлый раз они снимали жильё в другом квартале, но и там он плохо спал. Наверное, просто не умел отдыхать в этом городе. Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Сон больше не возвращался. Голова была тяжёлой, но внутри постепенно пробуждалось другое чувство — пустота в желудке. Элиот с удивлением понял, что последний раз ел ещё днём вчера, наспех, перед тем как они засели в квартале Рю-де-Марэ, а потом перебрались в тесную, прокуренную каморку на площади Сен-Жерве, где разговоры тянулись до глубокой ночи. Теперь же в теле чувствовалась не столько голодная слабость, сколько тупая, настойчивая тяга к чему-нибудь съестному. Он сел, натянул рубашку и неохотно поднялся. В доме было всё ещё тихо. Он не знал, проснулись ли Геллерт и Альбус, и специально ступал мягко, чтобы не разбудить их. Кухня встретила его пустотой. Как и ожидалось от времённого жилья: голые стены, деревянный стол, пара тарелок на полке, столовые приборы, уложенные в ящик без всякого порядка. Всё это походило скорее на случайный набор вещей, оставленных для постояльцев, чем на место, где кто-то когда-то готовил. У окна он заметил корзину — глубокую, из тёмной лозы. Внутри лежало несколько яблок с потемневшими боками, явно оставленных хозяином. Вздохнув, он взял одно — самое целое. Он надкусил его, морщась от терпкой, чуть подгнившей сладости. Голод сделал вкус сносным, но не более. Несколько минут он стоял у окна, глядя во внутренний двор, где солнце уже заливало каменные стены. Всё здесь казалось временным: сама квартира, чужая мебель, их присутствие. Будто они не жили, а прятались... Геллерт появился только на второй день, ближе к вечеру. К тому моменту Элиот уже начинал терять надежду: часы в кафе тянулись мучительно медленно. Всё чаще мелькала мысль, что, может, Геллерт заходил сюда ещё на прошлой неделе и решил, что Элиот не смог вырваться. Но потом, ближе к восьми, что-то изменилось. В потоке прохожих, скользивших мимо окон, вдруг мелькнул силуэт — знакомая осанка, темная одежда, светлые волосы. Элиот вздрогнул, сердце отозвалось рывком. Он приподнялся, всматриваясь внимательнее. Через минуту дверь распахнулась, и в кафе вошёл Геллерт. За ним — Альбус. Всё выглядело так, словно они просто заранее условились встретиться именно здесь. Геллерт уверенно занял место напротив, Альбус устроился сбоку. Элиот только и смог, что улыбнуться и покачать головой. Геллерт наклонился вперёд, взгляд у него был усталый, но спокойный, — и он сказал негромко: — Ты всё-таки понял... — Как будто у меня был выбор, — ответил Элиот. Геллерт чуть усмехнулся, но ничего не сказал. Альбус опустил глаза на стол, кончиками пальцев коснулся салфетки, и наконец тихо добавил: — Мы не были уверены, что получится. Но рады, что ты здесь. Элиот кивнул и впервые за долгое время, ощутил не тревогу, а странное, почти физическое облегчение. Они оба были чуть загорелые. У Альбуса волосы выгорели сильнее — каштан поблёк, проступил рыжеватый отлив; лицо потемнело, а на переносице рассыпались мелкие веснушки, которых раньше, кажется, не было. — Вы давно здесь? — спросил Элиот. — Чуть больше недели, — ответил Геллерт. — В первый же день отправил тебе тот рисунок. — А до этого? — Швейцария. Пара дней. Элиот кивнул. В зале прокатился звон бокалов, кто-то рассмеялся, дверь скрипнула — и закрылась, отсекая уличный шум. — Как вам всё-таки удалось уйти? — спросил он. — Я слышал, это было… впечатляюще. Геллерт скосил глаза на Альбуса. Тот едва заметно качнул головой, будто просил поменьше деталей в пересказе. — Он перенёс нас, — сказал Геллерт. — До Форарльберга. — И вас не отследили? Как... — Элиот нахмурился. — Ты не понял, — перебил Геллерт. — За один прыжок. Элиот моргнул, перевёл взгляд на Альбуса. Внутренний счётчик в голове тихо щёлкнул: «через всю страну». Он чуть подался вперёд: — За один?.. Шутите? Это же... — Сложно, — спокойно сказал Альбус. — Но, возможно. — Никто так не делает, — упрямо продолжал Элиот. — По крайней мере, никто в здравом уме. — Ну как видишь, — отозвался Геллерт, чуть откинувшись на спинку стула. Усмешка едва тронула уголки губ. — Мы здесь. — Но как? — не унимался Элиот. — Вы ведь могли застрять. Или распасться где-то посреди пути... — он осёкся, но не смог удержаться. — Что, если бы вас отрезало? Это же не короткий рывок через улицу. Геллерт пожал плечами, словно это была пустяковая деталь: — Об этом мы тогда не думали. — И всё же… — Элиот повернулся к Альбусу. — Как это сработало? Альбус медлил, подбирая слова, словно не хотел превращать объяснение в лекцию. — Дело не в самой технике, — сказал он наконец. — Основа известна каждому: представить место, вспомнить его целиком. Но есть разница между образом и тем, что ты видишь изнутри. Если ощущаешь место так ясно, будто уже стоишь там, магия не дробит путь на части. Она складывает его в единую линию... Самое трудное — удержать её. Элиот вслушивался, нахмурив брови. — И вы держали в голове одно и то же место? — уточнил он. — Он держал, — хмыкнул Геллерт. — Я в тот момент едва стоял на ногах. — Вот как… — Элиот снова посмотрел на брата, потом на Альбуса. — Но Себастиан ведь говорил, что ему нельзя трансгрессировать. Почему? — Остаточная магия от сигила в его руке могла срезонировать на переходе и повести себя непредсказуемо. Проще говоря… могло «оторвать». И не только его. Элиот побледнел. — Но ведь... — Но, — перебил Альбус, — Геллерт был почти истощён. Магии в теле — минимум. Вся нагрузка легла на меня, и его поле не вмешивалось. Он шёл со мной, но не мешал. — Всё равно звучит как безумство, — пробормотал Элиот. — И… последствия были? Альбус на мгновение задержал взгляд в окне, словно решая, стоит ли отвечать: — Да. Мне понадобилась неделя, чтобы прийти в себя, — произнёс он. — Так далеко не переносятся без последствий. — А у тебя? — он посмотрел на Геллерта. — Ничего. Элиот помолчал несколько секунд, переводя взгляд то на Альбуса, то на брата. Мысль, казалось, только сейчас окончательно оформилась в его голове. — Пожалуй, вы двое стоите друг друга, — произнёс он наконец. — Даже больше, чем я думал. Он чуть усмехнулся, будто сам себе не до конца верил и, покачав головой, добавил уже мягче, обращаясь к Альбусу: — Я рад, что ты тогда был рядом с ним. И могу поспорить, мой брат даже не сказал «спасибо». Геллерт фыркнул, будто хотел парировать, — и не стал. Но упрямство на лице чуть сдвинулось, оставив после себя что-то похожее на неловкость, редкую для него. Альбус, напротив, едва заметно улыбнулся, словно в ответ на шутку, и это невольно заставило Элиота задержать на нём взгляд дольше, чем он собирался. — Если ты закончил с вопросами про трансгрессию, — бросил Геллерт, словно желая сменить тему. — Расскажи лучше, что было в Вене. Ты пошёл в министерство. А дальше? — Дальше — трое суток в подземелье, — ответил Элиот. — Один и тот же протокол, разные лица... К утру четвертого дня пришёл отец. В общем, поднял шум. — Он вёл себя… как обычно? — Геллерт прищурился. — Как на заседании комиссии, — коротко сказал Элиот. — Холодно, без сантиментов. — И? — И меня отпустили. Но вокруг дома выставили наблюдение. Я отсиживался, ждал, когда хватка ослабнет. Ослабла — уехал. — Отца хватило на спасение сына? — сухо уточнил Геллерт. — Или он всё-таки приехал «разбираться»? — И то, и другое. Он говорит — помогу. Делает — так, как выгодно. Ты знаешь... Геллерт кивнул, будто иного ответа и не ожидал. — С ордерами что сейчас? — Двойная картинка. Австрия давит по своей линии: соучастие, без прямого обвинения. Этого им хватает для задержания и обысков. Венгрия ордер отозвала: «улики косвенные, политический мотив не исключён». — Кто продавил? — Геллерт смотрел не моргая. — Лихтман сейчас в Будапеште. У него там старые связи и думаю, он постарался. Отец тоже надавил по своим каналам. Возможно, совпало. — Прекрасно, — Геллерт откинулся назад и прикрыл глаза. — Значит, путь в Австрию мне заказан. Элиот вздохнул: — Формально ты мог бы поехать, — сказал он. — Но всё кончилось бы новыми допросами. Там всё меняется слишком быстро: сегодня ордер отозван, а завтра они найдут новый повод. Не лучший момент. Геллерт пожал плечами, не споря. Потом, чуть прищурившись, спросил: — А с Густавом? Знаешь, как теперь с ним связаться? Элиот помедлил: — Я попробую узнать. — Хорошо. На какое-то мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только звоном посуды из глубины кафе и разговорами за соседними столами. И Элиот решил спросить то, что крутилось у него на языке с самого начала: — А как ты сам? После… всего этого. С рукой? С магией? Геллерт поднял глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то резкое, почти колючее. Но ответил он сдержанно: — Лучше, чем было. Но не всё вернулось. Элиот хотел было спросить ещё, но увидел, как брат отвернулся. И понял: продолжать не стоит. — Ясно, — произнёс он коротко и посмотрел на недопитую чашку перед собой. Кофе остыл, на поверхности блестела тонкая плёнка. Элиот криво усмехнулся. — Знаете что? Я больше здесь ни к чему не притронусь. Геллерт приподнял бровь: — Настолько плохо? — Хуже, — сказал Элиот. — Здесь даже вода подозрительная. — Тогда решено, — отозвался Геллерт и встал. — Уходим. Пусть эта дыра травит других. ...Элиот откусил последний кусок яблока, посмотрел на косточку и бросил её в раковину. Последние дни он ловил себя на том, что наблюдает за братом и Альбусом чаще, чем сам хотел бы признаться. Не для того, чтобы вмешиваться или пытаться понять больше, чем ему позволено, — скорее из невольного интереса. В Вене он видел: между ними что-то произошло. Даже в последний день, в комнате, они успели зацепиться словами. Тогда он не пытался разгадывать — было достаточно других бед. Сначала Альбус казался ему историей предсказуемой, cлишком предсказуемой для тех, кто крутился рядом с Геллертом: человек, впечатлившийся речами, позволивший себя увлечь — словами, обаянием, да хоть тем ощущением силы, которое окружало брата и всегда находило жертву. Такие люди приходили и уходили: входили в круг, грелись у огня и исчезали, едва понимали, что огонь — настоящий. Но теперь было ясно: это не тот случай. Альбус держался рядом слишком естественно, словно его присутствие было чем-то большим, чем роль друга. И сам Геллерт — он менялся рядом с ним. Взгляд становился мягче, слова — сдержаннее, даже раздражение, когда оно проскальзывало, будто не задерживалось в нём. Элиот не мог назвать это, но понимал: эта связь значила больше, чем он когда-либо видел. Снаружи что-то грохнуло, раздался визгливый смех, за ним — тонкие голоса детей. Элиот подошёл ближе к окну, прищурился от яркого света и подумал: может быть, в этом городе вообще невозможно найти покоя.