Пусть только ветер знает наши мысли

Дорога обратно петляла сквозь полутёмные кварталы. После дома Рене — гулкого, переполненного людьми, табачным дымом и голосами — тишина резала слух. Геллерт шёл быстро, чувствуя, как с каждым шагом шум вечера уходит из головы, оставляя только усталость. Выйдя к набережной, он замедлил шаг. Фонари коптили, тусклое пламя в них плясало, бросая блики на мокрый булыжник. Порыв ветра ударил со стороны воды, и он невольно поёжился и остановился у чугунной ограды. Слова Эванджелин не выходили из головы: я её нашла. Всего три слова, а внутри будто что-то сместилось. Ложь? Могла бы. Её хватило бы на любую выдумку: сказать, что след потерян, что вещь ушла, что всё зря. Но какой смысл сейчас? Она бы не стала. Не с ним. Геллерт нахмурился. Два года назад он впервые увидел её в Вене в «Zur Eulenstube» — старой таверне, где по вечерам собирались в основном торговцы. Эванджелин сидела у стойки и разговаривала с каким-то мужчиной о рунических наборах. Он уловил знакомое слово — Thule — и остановился. Пару минут спустя чужой разговор затянул — сперва он лишь слушал, потом не выдержал и вмешался. Спор вспыхнул легко, почти азартно: кто вспомнит больше редких формул. Она выиграла — легко, без усилия, и, когда он признал поражение, только склонила голову, словно прощая. После этого они стали видеться с ней всё чаще, сперва по делу — заказать копию манускрипта, книги, редкий артефакт. А потом — просто так. Он стал заходить в Eulenstube без повода, и она — будто случайно — оказывалась там же. С ней вечера текли легко: слова не приходилось подбирать — она улавливала не только смысл, но и то, что пряталось между. Иногда они говорили о вещах, которых не касался никто — о языке старых символов, о границах магии, о том, что делает знание опасным. В такие минуты он чувствовал странное родство: не равенство, но узнавание. Возможно, именно поэтому однажды позволил себе лишнее. Геллерт двинулся дальше, мысли возвращались к главному: если то, что она сказала правда, — всё менялось. Григорович. Редкий мастер, одержимый коллекционер, человек с руками ювелира и душой ростовщика. Он не стал бы продавать вещь, не поняв её цену. А если скрыл — значит, понимал. Возможно, именно потому и не использовать её открыто. Что теперь? Забрать её силой — невозможно. Даже если бы Григорович оказался последним дилетантом — а им он, разумеется, не был, — идти напролом было безумием. Геллерт не знал предела её силы, но чувствовал: она не подчиняется привычным законам. И всё же мысль о том, что палочка может уйти, не давала покоя. Стоило замешкаться — и кто-то другой мог опередить его. И тогда всё придётся начинать сначала. Сомневаться было глупо: он знал, где искать и кого. Теперь, когда всё складывалось слишком ясно, Геллерт понимал: путь на Балканы — вопрос не решения, а времени. За поворотом показался их дом — высокий, с тёмным фасадом и узкими окнами. На втором этаже мерцали неровные прямоугольники света: кто-то ещё не спал. Может быть, Альбус. Мысль была простой, но от неё вдруг стало теплее — будто со всем этим, что навалилось, он был не один. Стоит ли втягивать его в это? Разум говорил — нет. Альбус станет спорить, убеждать, отговаривать — с тем безупречным терпением, которое раздражало. Геллерт почти усмехнулся себе. Он слишком хорошо знал этот голос, ровный и сдержанный: «Остановись хотя бы на время». И даже слышал сейчас, как тот разложил бы всё по полкам: риски, последствия, вероятность успеха. Но ни одна из этих полок не помещала то, что горело у него под кожей: чувство, что если не сейчас, то никогда. Вечером они поссорились — и теперь сказанное наспех возвращалось. Геллерт закрыл глаза, втянул воздух. Память упрямо держала тот миг, когда язык опередил разум: не слова — ощущение, с которым они вышли. Будто нарочно целился туда, где больнее всего — и сказал то, чего нельзя говорить после всего, что между ними уже произошло. Иногда, думал он, лучше позволить Альбусу верить, что тот управляет. Пусть считает, что способен его менять. Это даже удобно — иллюзия равновесия успокаивает обоих. Геллерт поднялся по лестнице, стараясь не шуметь. На площадке второго этажа было темно, лишь из-под двери пробивалась тонкая полоса света. Замок щёлкнул мягко, впуская его внутрь. Пройдя по коридору, он бросил взгляд в комнату брата — кровать не разобрана. У Альбуса — то же самое. В углу горели две лампы, их пламя колыхалось от сквозняка. Геллерт задержался на пороге. На столе — те же книги, перья, аккуратно сложенные листы. Он подошёл ближе, взглянул на бумаги. Привычные строки, расчёты, заметки — Альбус вёл их с почти болезненной тщательностью. Схемы линий, кривые, выверенные формулы, пометки на полях: «граница формы», «устойчивость», «распад». Трансфигурация. Он не просто ею интересовался — копался, как в живом организме. Ему было мало того, что уже открыто. Всё время — дальше, глубже. Геллерт хмыкнул. Альбус и здесь оставался верен себе: всё улучшить, усовершенствовать, довести до предела. Казалось, он просто не умел жить иначе. На часах — половина третьего. Большинство парижских заведений держали двери до двух, разве что трактиры у вокзалов и кафе для наплыва экспозиционеров — Всемирная выставка делала город поздним — могли тянуть дольше. Если оба не дома, значит, задержались вместе. Он устало опустился в кресло у стола, чуть откинувшись назад. И кажется, просидел так пол часа, пока снизу не послышались шаги. Медленные, тяжёлые: по звуку можно было различить даже неуверенные остановки, короткий смех, шёпот. Он поднял голову, глядя на дверь. В проёме первым показался Элиот: плечом прижал косяк, придерживая кого‑то за талию. Он продолжил путь боком, потянул за собой — и только тогда стало ясно: Альбус. Тот был бледнее обычного, глаза блуждали, ворот рубашки распахнут, а галстук торчал из кармана пиджака неряшливым узлом. Элиот сразу не заметил, что в комнате кто‑то есть. Проводил Альбуса ещё два шага, и лишь потом, вскинув голову, наткнулся взглядом на свет и на брата за столом. — О, — протянул он, улыбаясь. — Вот и мой брат. Спишь сидя? Геллерт проигнорировал вопрос и лишь посмотрел на Альбуса. Тот моргнул — раз, другой — словно пытался сфокусироваться. — Геллерт... — протянул Элиот. — Что ты тут делаешь? Это же не твоя комната. Это комната твоего... друга... — Что с ним? — спросил Геллерт спокойно, не реагируя на тон. Брат моргнул медленно, как будто только сейчас вспомнил, что придерживает Альбуса. Сжал руку на талии чуть крепче, оглянулся на того, кого держал, и будто удивился собственному грузу. — Ах это... Встретил его одного по пути домой. Выглядел он подавлено. Ну мы немного выпили... — Твоя работа? — Ну а чья же ещё? — отозвался он с лёгким смешком. — Сам он, скажем, Pernod бы не попробовал. Представляешь, Геллерт, он даже не знал, что это. Святой в Париже... Не ожидал, что его так унесёт от пары бокалов... Или не пары. — Насколько унесло? — Настолько, что мосты в один момент стали не теми, что обычно, — отозвался Элиот. — Шли долго, даже пришлось взять фиакр, но весело. Правда, Альбус? Тот посмотрел в сторону голоса, казалось, понял обращение и всё же не нашёл, что ответить. Губы шевельнулись, но звук не сложился. — Тут странное дело, Геллерт, — продолжил Элиот. — Не поверишь... В фиакре он потянулся поцеловать меня. — он коротко хохотнул. — Я едва увернулся! Геллерт замер. — Что? — Но интереснее другое, — Элиот шагнул за спину Альбуса, обнял его, медленно, демонстративно. Наклонился к уху и произнёс тише: — Назвал меня... твоим именем. Элиот был пьян, но держался на удивление уверенно: взгляд сосредоточенный, движения неторопливые, с каким-то упрямым вызовом. В кресле стало тесно. Спина выгнулась, пальцы вцепились в подлокотники. Геллерт резко поднялся. — Элиот... — Что? — невинно вскинул брови брат. — Странные фантазии у твоего друга, правда? Или это ваши общие? Он заметил, как Элиот склонился ближе и коснулся губами кожи у шеи Альбуса. Всего миг — но Геллерт будто получил удар. Воздух вырвало из груди, а челюсть сжалась. Пальцы брата скользнули ниже, по складкам рубашки, и Геллерт почти физически ощутил этот путь, словно рука двигалась не по Альбусу, а по нему самому. Внутри нарастала ярость, но ещё сильнее — тошнотворная смесь ревности и бессилия. Голова Альбуса откинулась назад; глаза приоткрылись и скользнули по комнате, не зацепившись ни за одну точку. — Какого хера ты делаешь? — резко сказал Геллерт. — Прекрати! — А зачем? — беззлобно удивился Элиот, и рука, лежавшая на талии, поехала ниже — фальшивым, нарочито медленным жестом. — Смотри: он не против. И ты же не будешь ревновать своего друга ко всем подряд? Геллерт подошёл ближе. Свет лампы упал на его лицо, и на мгновение черты стали резче: глаза тёмные, губы сжаты, тень от скулы легла на щёку. Элиот поднял взгляд, и между ними повисло короткое, напряженное молчание. — Если ты сейчас же не прекратишь, — голос у Геллерта сорвался, — я... Элиот выпрямился, всмотрелся. Потом на губах брата появилась тень улыбки: — То что? Признаешь, наконец? Или опять скажешь, что вы просто друзья? — Убирайся, — выдохнул тот. Пальцы Геллерта разжались и снова сжались — он держал себя из последних сил. Взгляд Элиота опустился на его руки, потом поднялся обратно — медленно, с пониманием. Он отпустил Альбуса. Тот качнулся и тут же упёрся в Геллерта — всем весом, без сопротивления. Руки сами приняли, удержали, выровняли. — Да ты его, кажется... любишь... — сказал Элиот после короткой паузы. — Вон! — повторил Геллерт. Брат не сдвинулся с места. — Интересно, — произнёс он тихо. — Значит… — Элиот! Закрой рот и убирайся к черту! Альбус, всё ещё не до конца очнувшийся, тихо выдохнул и чуть сдвинулся. Элиот посмотрел на него, потом снова на брата. Взгляд смягчился, и в нём вдруг проступило что-то вроде сожаления. — Ладно, — сказал он наконец, — Не сердись. Мы просто немного выпили... Твоя правда, Геллерт. Мне лучше уйти. Он покорно отступил, удерживая взгляд до последнего — и скрылся в дверях. Какое-то время Геллерт стоял, всё ещё держа Альбуса за плечи, и не сразу понял, что руки дрожат.

***

Утро их следующего дня наступило далеко после полудня. Мягкое движение рядом заставило Геллерта открыть глаза. Мышцы под рукой едва заметно напряглись — осторожная, почти несмелая попытка выскользнуть. Он притянул Альбуса ближе, пресекая побег. Тело рядом тут же замерло. Волосы коснулись его щеки, и от этого прикосновения сон окончательно рассеялся. — Геллерт… пусти, — голос прозвучал хрипло. — Полежи ещё, — прошептал Геллерт и его губы коснулись сначала затылка, потом шеи. Его рука скользнула вниз, под тканью ночной рубашки, играюще задержавшись у края. Он почувствовал, как все тело Альбуса вздрогнуло, сжалось в комок напряжения, и тот сглотнул. — Я… хочу пить. — Я принесу воды. Подожди минуту. Геллерт чуть приподнялся на локте и мягко повернул его лицом к себе. Свет падал с окна косо, золотыми пятнами ложась на подушку. Альбус посмотрел на него и отвёл взгляд. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Геллерт. — Ужасно, — тихо отозвался Альбус. — Голова… шумит. И… — он нахмурился. — Что вообще произошло? — Что-нибудь помнишь? Альбус закрыл глаза, попытался собрать рассыпавшиеся воспоминания. — Мы зашли в бар… потом в другой. Элиот… что-то заказал. Дальше — пустота. — Кажется, Элиот вчера решил, что ты недостаточно наслаждаешься Парижем, и убедил тебя попробовать Pernod. На самом деле, ничего интересного... Если не считать того, что по дороге домой ты внезапно решил, что должен поцеловать его. — Что? — голос прозвучал сипло. — К счастью, — продолжил Геллерт c улыбкой, — промахнулся. И назвал его… моим именем. Альбус застыл. Щёки порозовели. — Я этого не… — Верю, — мягко перебил Геллерт. — Иначе ты выбрал бы кого-то посимпатичнее. — Теперь он знает? Геллерт хмыкнул. — Поверь, он знал об этом и раньше. Он не идиот, Альбус. — Он сделал короткую паузу, склонив голову набок, словно прислушиваясь к собственным словам. — К счастью… или не к счастью, — я пока не решил. Повисла тишина. Альбус попытался подняться, но Геллерт снова положил ладонь на его грудь, мягко удерживая. — Подожди. Я не злюсь... и вообще мне нужно сказать тебе кое-что. Альбус замер. — По поводу вчерашнего разговора, — начал Геллерт. — Ты был прав. — В чём? — тихо спросил Альбус, нахмурившись. — Я слишком тороплю события. Всё здесь… Париж, встречи, люди… Это стало похоже на сумасшествие. Опрометчивость, которая может стоить нам обоим — слишком многого. — Он сделал паузу, глядя прямо в его глаза. — Я подумал… Может, уедем куда-нибудь? На пару недель… Подальше от всего этого. И пока ситуация в Вене не прояснится. Альбус моргнул, будто пытаясь понять, шутка ли это. Лицо оставалось спокойным, но в глазах появилась тень недоверия. — Что с тобой, Геллерт? Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно серьёзно. Мы можем поехать куда угодно. Туда, где у меня из соблазнов будешь только ты... Он видел, как стена отчужденности в глазах Альбуса дала трещину. Как тот повернулся к нему больше, всем своим существом потянувшись на этот крючок понимания и единения. — Почему…? Что вдруг изменилось? — Я понял, — произнёс он медленно, — что если мы останемся здесь, я снова увлекусь. Париж как Вена: всё слишком доступно, слишком близко… Альбус слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии появилась внимательность. — И куда? — спросил он тихо. Геллерт едва заметно пожал плечами. — Это не имеет значения. На юг — скоро осень. Можно на Балканы… — он произнёс это почти равнодушно, — Там совсем другой ритм, меньше шума, меньше новостей. Но я не настаиваю. — Я не хочу, чтобы ты делал это только из-за того, что я сказал, — произнёс Альбус. В этой фразе был весь он — его вечное сомнение, его мучительная совесть, его страх быть обузой. Геллерт позволил себе легкую, почти невидимую улыбку и снова прикоснулся губами к его шее, к тому чувствительному месту под ухом, которое заставляло Альбуса зажмуриваться. — Не переживай, — прошептал он, — это не только из-за тебя… Он нежно прикусил мочку уха. И не дав Альбусу ничего ответить, накрыл его губы по-настоящему: медленно, уверенно, как будто хотел вдавить в подушку всё, что цеплялось за память — свои резкие слова, попытку поцеловать не того и страх, что всё снова покатится не туда.