Пусть только ветер знает наши мысли

За последний месяц их жизнь в Париже обрела устойчивый ритм: общие обеды, визиты, привычные разговоры, споры у Рене поздними вечерами. Всё продолжало идти своим чередом. Только для Геллерта этот порядок временно утратил притяжение. Разговоры, к которым он возвращался снова и снова, вдруг начали звучать пусто. Он перестал искать встречи, перестал отвечать на приглашения. Теперь его мысли были устремлены дальше, за пределы этого места. Два письма ушли на восток — и ответ не заставил себя ждать. Григорович находился в Софии. Подтверждение пришло короткой фразой: «Местонахождение подтверждаю.» Этого было достаточно. Всё стало на свои места. Внутреннее напряжение, которое не отпускало уже пару дней, обрело направление. Теперь Франция была лишь временной остановкой, промежутком между «до» и «после». Элиот тем временем объявил, что вернётся в Вену «на время посмотреть, как обстоят дела». Произнёс это почти беспечно, будто речь шла о деловом визите, но дальше, по второстепенным словам, было понятно: встреча с отцом, несколько визитов в министерство, попытка вынуть из узла хотя бы одну нитку. То, что произошло несколькими вечерами ранее, Геллерт не касался. Ни словом, ни намёком. Элиот, как будто угадывая его намерение забыть, повёл себя так, будто ничего не было. Смазано извинился: «Кажется, я… перебрал. Не всё помню. Надеюсь, не наговорил лишнего». После этого он избегал встречаться взглядом, исчезал по утрам и возвращался поздно, и в его поведении было что-то от маленького мальчишки, которого застали за проделкой, но так и не наказали. Злиться на него у Геллерта не выходило. Слишком многое связывало их, чтобы одна сцена могла стать трещиной. Сегодня они с Альбусом оставались в квартире вдвоём. Последняя ночь в этом городе. Геллерт лежал без сна, вглядывался в потолок, наблюдая, как тени от уличного фонаря медленно перетекают одна в другую. Мысль о скором отъезде не тревожила — скорее, поглощала всё прочее. Он медленно повернулся, и взгляд скользнул по обнажённой спине. Волосы рассыпались по подушке; один локон лёг поперёк шеи, и от этого линия позвоночника казалась ещё острее. Дыхание было ровным, почти бесшумным. Только в такие минуты Альбус выглядел по-настоящему спокойным. Только в такие. Лёгкий изгиб талии, тень ребра, едва заметное движение плеча при каждом вдохе — всё это Геллерт знал, как свои собственные мысли. Изучал — пальцами, губами, в темноте, когда слова были лишними. Но сейчас не прикасался. Просто смотрел. И всё-таки, что-то в этом положении было напряжённое, неестественное. Как будто Альбус лежал не рядом, а подле. Как будто даже во сне готов держать оборону. Он всегда немного сжимался, когда Геллерт приближался. Совсем чуть-чуть — но достаточно, чтобы тот замечал. И всё же — оставался. Не уходил. Не говорил «нет». Почти каждый день он вспоминал, как Альбус однажды пришёл к нему сам, коснулся первым, позволил больше. В тот момент Геллерт испытал почти облегчение, словно всё наконец вернулся к тому, что должно было быть изначально — без страха, без борьбы. Но со временем он стал замечать то, что вначале ускользало. Паузы. Слишком длинные взгляды. Задержка дыхания. Руки, лежащие неуверенно, словно он каждый раз решал, касаться ли в ответ. Альбус был так старателен. И в том, что делал, и в том, как смотрел. Как будто сдавал экзамен, который сам же себе и назначил. Геллерт тогда принял это за нежность. За шаг навстречу. Но только сейчас, лежа в этой тишине, понял: это была попытка соответствовать. Он зажмурился. Хотел бы не думать. Не видеть этого. Но всё уже развернулось внутри: каждое движение Альбуса, каждый поцелуй, каждое сжатие пальцев — как будто проходили мимо сердца. Как будто он был в себе — только наполовину. Как будто всё это нужно было не ему. Иногда в этом молчаливом согласии чувствовалось что-то, от чего внутри расходился холод. Геллерт не знал, благодарить ли его за эту покорность или ненавидеть себя за неё. Мысли шли медленно, осторожно, подбираясь к тому, что он давно знал, но не решался озвучить. Он не считал себя человеком рефлексий; размышления были для него инструментом, а не средой пребывания. Но теперь — всё стало слишком тесным, чтобы не замечать: между ними по-прежнему стояло то, о чём они не говорили, но оба чувствовали. Тот вечер в Вене не исчез. И никогда не исчезнет. Сожаление не относилось к чувствам, которые Геллерт считал хоть сколько-нибудь полезными. Признать случившееся ошибкой значило бы признать возможность иного пути — а такого пути не существовало. Всё произошло так, как должно было: мир либо склоняется, либо сопротивляется, и он выбрал. Желание. Себя. Его. Всё сразу. Даже если нужно было взять силой то, что не давалось иначе. Но последствия этого выбора, тихие и необратимые, проросли глубже, чем он ожидал. Теперь, когда Альбус остался, когда ложился рядом, позволял целовать, позволял быть внутри — именно это позволение задевало больше всего. Потому что оно шло не из тела, не из страсти. А из страха или любви, слишком похожей на подчинение. Что он сам чувствовал к нему — Геллерт знал. В этом не было вопроса. Но теперь понял: то, что он называл любовью, может быть слишком похожим на власть. И всё же — отказываться от этого он не собирался. Чтобы исправить хоть малую часть, он действовал. Говорил мягче. Оставлял пространство. Даже извинился — впервые за многие годы. Потому что видел: Альбусу это нужно. А он мог дать ему это. И, возможно, это было настоящей щедростью, которую он себе не позволял ни с кем. Сейчас Альбус спал, но не глубоко: веки подрагивали, губы были приоткрыты. Геллерт медленно протянул руку и коснулся его щеки. Тот повёл плечом и повернул голову: взгляд был сонный, слегка затуманенный. — Всё хорошо? — голос прозвучал тихо. — Более чем, — откликнулся Геллерт. Он обвил его талию, притянул ближе, и уткнувшись лицом в шею, коснулся кожи дыханием. Альбус глубже вдохнул и положил свою ладонь поверх его; их пальцы переплелись. Губы нашли путь ниже, задержались на шее. Альбус чуть подался навстречу, как будто сам искал этого тепла, едва заметно подставляя лицо. И эта мягкая уступчивость имела в себе что-то обезоруживающее. Геллерт держал его, не ослабляя объятий. Чувствуя под ладонью медленные удары сердца. На мгновение он перестал думать о следующем дне, о пути, о решениях — всё это отступило. Дыхание рядом менялось: выдох стал длиннее, а тело расслаблялось, медленно отдаваясь ему в руки…

***

Пробежав глазами по последним строкам, Геллерт отложил газету и потянулся к чашке — кофе остыл окончательно, но он всё равно допил. Рядом шелестнул пергамент — Альбус сложил свои записи и придвинул чай поближе, добавляя в него молоко. Геллерт невольно задержал взгляд. Это сочетание всегда казалось ему не напитком, а недоразумением. Батильда пару раз пыталась налить ему подобное, уверяя, что «так принято в Британии» — он тогда решил, что это возрастное. Теперь сомнения усилились: возможно, с возрастом это только закрепляется. Альбус, заметив его внимание, чуть приподнял брови. Волосы, отросшие за лето, спадали на плечи — Геллерт отметил про себя, что он выглядел иначе, чем в тот день, когда он впервые его встретил. И это касалось не только внешности — изменилось что-то в самой манере держаться. — Тебе сделать? — спокойно спросил Альбус. — Ты шутишь? — отозвался Геллерт. Уголок губ Альбуса едва заметно дрогнул — он всё же позволил себе улыбку. — Просто ты так смотрел, будто сам хотел попробовать. — Если бы я чего-то хотел, — тихо произнёс Геллерт, — ты бы это понял сразу. Без догадок. Альбус промолчал и медленно поставил чашку обратно на блюдце. — Уже получил подтверждение насчёт портала? — Да, — ответил Геллерт, глядя на часы. — В четырнадцать пятнадцать. Его откроют только на три минуты. Придётся успеть без задержек. И да, место не совсем… официальное. Альбус кивнул. — Ну, если нас арестуют, ты будешь говорить с ними первым. — Почему такая честь? — Потому что ты, — Альбус чуть склонил голову, — уже опытный. Геллерт коротко усмехнулся. — Надеюсь, сегодня эти навыки мне не понадобятся. Впервые за очень долгое время, он почувствовал, как внутри на миг всё разгладилось — словно привычное напряжение уступило место чему-то почти забытому: простоте. Такой тон, такая легкость в ответе — ещё недавно это было невозможно. — Тогда пройдёмся пешком, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Там всего два квартала. Осталось полчаса. — Придём раньше времени. — Главное — не позже. Альбус кивнул, застегивая пуговицу на манжете. Затем подошёл к столику, взял карту и свернул её, убирая во внутренний карман пиджака. — Готов? — спросил Геллерт. — Да. Они уже сделали шаг к двери, когда воздух за их спинами дрогнул. Окно распахнулось само собой, створки ударились о стены — и в комнату влетела серая сова. Она описала круг и опустилась прямо перед Альбусом, расправив крылья, как будто требовала немедленного внимания. Альбус аккуратно вынул письмо из её клюва и посмотрел на печать. Пальцы чуть сжались. — Подождешь? Кажется, это мне, — тихо сказал он. Геллерт внимательно посмотрел на него и кивнул: — Хорошо. Я буду внизу. Улица встретила сухим полуденным жаром: воздух дрожал, а окна домов напротив ярко поблёскивали, заставляя щуриться. Геллерт спустился со ступеней и отошёл чуть в сторону, где узкая тень от стены давала хоть какое-то укрытие. Облокотившись плечом, он скрестил руки и стал ждать. Минуты тянулись. Через какое-то время он снова посмотрел на дверь — пусто. Терпение начинало сдавать позиции. Он втянул воздух и медленно выдохнул, как будто этим можно было ускорить чужие шаги. Раздражение поднялось негромким, холодным напоминанием: времени у них не было в избытке. — «Что он там делает так долго?» Подождав ещё минуту, он направился обратно. В квартире было слишком тихо. Альбуса в гостиной он не обнаружил, и двинулся по коридору, в сторону спальни. — Альбус? Ответа не последовало. Дверь в комнату была приоткрытой. Геллерт толкнул её и остановился. Альбус сидел на краю кровати, слегка ссутулившись. Письмо он сжимал в руке так крепко, что край пергамента смялся между пальцами. — Альбус, — снова позвал его Геллерт. Тот медленно поднял голову, будто вспоминая, что не один. Взгляд нашёл Геллерта. И какое-то мгновение они просто смотрели друг на друга. — Что там? — спросил Геллерт, подходя ближе. Пальцы Альбуса чуть дрогнули, сжимая бумагу сильнее. — …моя мама, — произнёс он едва слышно, словно слова шли против воли. Губы дрогнули. — Она умерла.