Пусть только ветер знает наши мысли

— Мы приходим не прощаться, — произнёс низкий голос. Геллерт поднял взгляд: говорил пожилой мужчина в чёрной мантии, опираясь на резной посох. Кажется, его звали мистер Макрей. — А удержать в памяти то, что не умирает. Пусть земля примет тело, а мы — то, что осталось в нас... Он замолчал на секунду. Последующие слова растаяли, не достигнув последних рядов. Геллерт уловил только отдельные — не сразу различая акцент, хриплый, с шотландской тягой в гласных. С самого утра небо висело низко. Тяжёлые облака медленно двигались к горам, и к полудню хлынул дождь — острый, косой, будто ветер рвал его на нити. Почва у могилы раскисла, сапоги вязли в вязкой жиже. Люди стояли под зонтами, но вода всё равно стекала по манжетам и воротам, собиралась в складках чёрных мантий. Батильда была рядом. Её рука легла на локоть Геллерта — лёгкая, почти невесомая. В другой она сжимала кружевной платок, давно намокший и сбившийся комок. Капли дождя стекали по её щеке и было непонятно, плачет ли она. Геллерт крепче сжал ручку зонта — костяшки побелели. Он стоял чуть позади Альбуса, замечая, как тот смотрит перед собой, почти не моргая. Могильщики ещё не приступили: гроб стоял в центре, застланный тёмной тканью, по углам — четыре белых лилии. Последние три дня они почти не виделись. Альбус и Аберфорт всё время проводили в доме: принимали соседей, обсуждали похоронны, отвечали на вопросы. Люди входили и выходили без конца — принося еду, вещи, слова утешения. Не находилось ни мгновения, чтобы они могли остаться наедине. Геллерт впервые почувствовал себя немного чужим, и чаще оставался у Батильды, помогая с письмами и приготовлениями. За спиной шуршала ткань, кто-то поправлял плащ, кто-то кашлянул. Впереди старик вновь заговорил, но теперь Геллерт слышал лишь фрагменты — про "путь" и "душу", про то, что "ничто не исчезает". Всё остальное тонуло в ветре. Когда первые комья земли упали на крышку, звук оказался глухим, плотным. Альбус не шевельнулся. За все эти дни Геллерт ни разу не видел, чтобы он заплакал — ни тогда, в Париже, когда пришло письмо, ни теперь, когда всё близилось к завершению. Люди начали медленно расходиться, тихо переговариваясь. Дождь усилился. Вода стекала по зонтику, капала с концов спиц, ритмично, почти убаюкивающе. Батильда чуть дрожала от холода, но не уходила. Она стояла рядом с ними, пока последний человек не отошёл от могилы. Потом убрала платок, взглянула на Геллерта и тихо произнесла: — Пойдём, милый. Геллерт кивнул. Ветер приподнял край его мантии, и на миг показалось, будто сама долина дышит — тяжело, бесшумно, вбирая в себя новую тень. Он сделал шаг в сторону Альбуса и Аберфорта, но Батильда тихо потянула его за руку и покачала головой. — Позже, — сказала она едва слышно, — дай им время. Они медленно двинулись вниз по тропинке, ведущей к деревне. Дождь, кажется, стал тише и теперь ветер гнал лёгкую морось, оседавшую на волосах и одежде. Часть пути прошла в полном молчании. — Какая досада, — наконец произнесла Батильда. — Несчастный случай... — Да, — ответил Геллерт и замолчал. Но одна мысль зацепилась, не отпуская. В стене гостиной он заметил трещину — свежую, будто камень раскололся недавно. Никто, кажется, не придал этому значения. Альбус и Аберфорт сказали почти хором, что так было всегда, а мать, вероятно, просто оступилась. Расспрашивать дальше он не стал — момент был не тот. Но странность оставалась. И не только в этом. Девочки не было на похоронах. Никто о ней не упоминал. Возможно, решили не брать — слишком мала. Или оставили у родственников в деревне. Хотя, насколько Геллерт знал, у Дамблдоров больше никого не было. — Сначала их отец, теперь это… бедные дети, — тихо продолжила Батильда. Геллерт повернул к ней голову. — А что с отцом? — О, ты не знаешь? Он тоже умер пару лет назад. В Азкабане. Геллерт остановился. — Что? Его отец был в тюрьме? — Да… за убийство трёх маглов. Ох, сколько тогда было шума. Им даже пришлось переехать, — она вздохнула. — Они ведь раньше жили в другом городе. Геллерт не двигался. — Что? — Ты так спокойно сообщаешь об этом, будто о погоде, — произнёс он негромко. Батильда смутилась. — Он тебе разве не рассказывал? — Нет. Как-то не доводилось... — Возможно, не хотел. Зря я много болтаю. — Нет уж, продолжай. Раз начала. Он убил трёх маглов… Но почему? — Слухов ходило много. Сказали, что это было связано с их дочерью. Я, право, не знаю всего, но разозлился он тогда знатно. — Вот как… — Самое поразительное — он не пытался сбежать. Его нашли там же. Он сам вызвал мракоборцев, представляешь? Трёх подростков... им было не больше пятнадцати. Геллерт коротко выдохнул: — Пятнадцать… — Тоже почти дети. Это, конечно, подкосило семью. И девочка, Ариана, кажется, больше не оправилась. Осталась дома, не пошла в школу. — Погоди, я думал, она сквиб. Поэтому они её скрывают дома. У неё что — есть сила? — Ох, конечно, есть, — сказала Батильда. — Только… не может ею владеть. Вот и держат её под присмотром. Опасаются, наверное. Не её — последствий. Они дошли до перекрёстка, где дорога расходилась: одна вела к дому Батильды, другая — в сторону холма. — Выходит, она обскур, — произнёс Геллерт после короткой паузы. — Но такие не живут долго. Редко кто доживает до одиннадцати... Сколько ей? — Почти четырнадцать, — тихо ответила Батильда. — Это большая редкость... — Да... Но об этом никто, кроме меня и Поттеров, не знает. Лучше, если ты сохранишь это в секрете. — Конечно... И ничего нельзя сделать? Показать её кому-то? Батильда покачала головой. — Боюсь, уже поздно. Ты же сам знаешь, такие проявления почти всегда смертельны. Ещё Кендра… она ведь боялась, что девочку заберут в госпиталь. Лучше смерть дома, чем с чужими людьми. — А она сама знает, что её ждёт? Батильда сжала его руку. — Подозреваю, что да. Ариана неглупая. Иногда кажется, что понимает больше, чем взрослые... Геллерт посмотрел вперёд: за поворотом уже виднелись крыши. Деревня будто вырастала из земли: низкие дома, потемневшие от дождя, едва различимые в тумане. Когда они дошли до калитки, ветер почти стих, и вдалеке показался блеклый просвет. Батильда первой открыла дверь, пропуская его внутрь. — Сейчас, согреемся, — сказала она. — У меня есть немного тыквенного супа. — Спасибо, может позже, — отозвался Геллерт. — Я немного устал. Пойду к себе в комнату. Батильда кивнула, не настаивая. — Ну, может, позже... Он поднялся по лестнице, чувствуя, как дерево под ногами чуть поскрипывает. В спальне было прохладнее, чем внизу. Геллерт подошёл к окну и провёл ладонью по стеклу, оставляя прозрачную полосу. За мутным отражением тянулась долина — выцветшая, тяжёлая после дождя. Сказанное Батильдой не выходило из головы. Отец Альбуса. В тюрьме. Мёртв. Тот никогда об этом не говорил. Ни намёком. Ни в виде случайной фразы, за которую можно было бы зацепиться. Казалось, у Альбуса не было прошлого — только книги, идеи, планы. Но теперь к этому прибавлялось: отец-убийца, три мёртвых магла, девочка, которую прячут в доме. Хотя, если быть честным, он и сам не спешил рассказывать всё о себе. Про некоторые вещи не говорят — не потому что стыдно, а потому что они слишком сильно вмешиваются в настоящее. И всё же мысль, что Альбус скрывает не меньше него, слегка обожгла. Он отошёл от окна и опустился на край кровати. Несколько секунд сидел неподвижно, потом медленно откинулся назад. Мысли о Софии и Балканах вернулись почти сразу. И если бы не это письмо, они уже три дня как были бы совсем в другом месте. Отель возле старого квартала, жаркий воздух, шумная улица под окнами; лавка Григоровича в пешей доступности. Всё было просчитано: порталы, время в пути, людям заплачено, инструкции разосланы. Привычное ощущение: линия, которая ведёт вперёд. Теперь эта линия обрывалась на шотландском холме с покосившимися домами. Злости Геллерт почти не чувствовал — скорее ломку. Как будто кто-то резко дёрнул за невидимую нить, с которой был связан весь его внутренний ритм. Неясно было, на кого раздражаться: на судьбу, на письмо или на самого себя. Когда он увидел лицо Альбуса в тот день, в их комнате, то как тот сидел, как пальцы сжали пергамент. Уже тогда он понял, в какую сторону качнётся всё. Он мог бы сказать: «Езжай один. Я приеду позже.» Эти слова уже почти оформились — холодные, правильные, спасительные. Но в ту секунду, когда Альбус поднял взгляд, этот вариант исчез сам собой. И всё же три дня прошли, а он так и не мог понять, зачем именно он здесь. В разговорах с соседями он не участвовал и не знал, что отвечать на слова сочувствия, не имел отношения к бытовым пустякам, в которых кипела жизнь чужого дома. Его присутствие, казалось, ничего не меняло. Батильда справилась бы и без него; Альбус тоже. Перевернувшись на бок, он уткнулся взглядом в смятую складку простыни. Выскользнуть на несколько дней казалось разумным. Он уже договорился с теми, кто следит за домом Григоровича: совы приходили каждый день, как краткие сводки. «Мастер на месте. Незнакомых не замечено». Вернётся через неделю. Или две. Закончит то, что начато. А потом… потом можно снова думать о том, что делать дальше. «А что сказать ему?» Мысль всплыла почти раздражённо. С какого-то момента вопрос «как объяснить» вообще вошёл в его речь — это само по себе было неприятным открытием. Геллерт поймал себя на том, что прокручивает варианты: коротко, без подробностей; честно, но обтекаемо; или вообще не вдаваться в детали — просто поставить перед фактом: «У меня есть дело. Я должен уехать. Вернусь, как только смогу». Но главное было не в том, что он скажет Альбусу, а в том, что он пытался объяснить самому себе. Весь этот внутренний монолог — не для чужих ушей. Он расписывал себе преимущества, логические доводы, сроки, как будто пытался убедить внутреннего свидетеля, который всё равно сидел сложа руки и не верил ни одному слову. Он закрыл глаза. Перед внутренним взглядом снова возникло кладбище: узкая спина под чёрной мантией и волосы, падающие на лицо. Ариана. Аберфорт. Дом, который теперь стал не временной пристанью, а чем-то вроде крепости. Если не тюрьмы. И Геллерт не видел для себя места в этом раскладе. Он не был человеком, способным годами сидеть в глубинке и ждать, пока чья-то жизнь сложится так, чтобы совпасть с его планами. Не мог раствориться в деревенском быте, разговорах у забора и вечных «как вы держитесь». Всё его существо протестовало против этого. Оставаться здесь надолго значило остановиться самому. А он не умел жить в неподвижности. Честность была единственным, что у него оставалось. По крайней мере — с самим собой. Любовь, если быть точным, не меняла его природу — лишь задерживала. С того дня, как они встретились, всё словно сместилось. Он должен был идти дальше, завершать начатое, двигаться вперёд. Вместо этого — застрял в промежутке между планами и чувствами, между тем, что должен, и тем, что не может отпустить. Его жизнь была выстроена как система — ясная, чёткая, почти математическая. Теперь же каждый шаг приходилось сверять с тем, как это отзовётся в другом человеке. Он стал думать о словах, прежде чем их сказать. Слушать, прежде чем ответить. И хотя это было чем-то новым, почти незнакомым ему чувством, — внутри он не мог разобраться, шло ли оно ему на пользу или, наоборот, тихо тянуло вниз, лишая прежней ясности. Внизу тихо пробили часы — пять глухих ударов. Геллерт открыл глаза и решил подождать. Сейчас идти к Альбусу не стоило — в доме могли ещё остаться соседи или кто-то из тех, кто помогал с похоронами. Лучше позже, когда всё наконец стихнет.

***

Тремя часами позже Геллерт стоял у двери, прислушиваясь. Изнутри доносились тихие голоса и редкий скрип пола. Он постучал — негромко, два раза. Почти сразу шаги. Замок повернулся, и дверь приоткрылась. Альбус стоял на пороге. Лицо бледное, взгляд немного рассеянный, словно он не сразу понял, кто перед ним. На скулах легкая тень усталости, под глазами — темные круги. Волосы были чуть влажные и прилипали к вискам. Несколько секунд он просто смотрел на Геллерта, будто пытаясь соотнести присутствие с реальностью, потом тихо произнёс: — Заходи. Внизу, в гостиной, Геллерт заметил Аберфорта — тот сидел у камина. На мгновение Геллерт встретился с ним взглядом: настороженным, коротким. Альбус чуть повернул голову: — Пойдём наверх. Они поднялись по лестнице. Альбус держался за перила крепче, чем обычно. Когда они вошли в комнату, он сел на кровать, опустив плечи, и какое-то время просто смотрел перед собой. Геллерт стоял у двери, потом приблизился на шаг. — Как ты? Альбус слегка пожал плечами, не поднимая взгляда: — Нормально. Если это слово вообще уместно. Он потер ладони, как будто пытаясь разогнать оцепенение. — А как Аберфорт и Ариана? — спросил Геллерт. — Держатся. Каждый по-своему. Аберфорт молчит. Ариана… мне сложно понять... Он провел пальцами по глазам и сдавленно выдохнул. В комнате темнело, день медленно сходил на нет, тени ложились на пол и стены. Геллерт подошёл ближе: — Если я не вовремя, я уйду. Альбус покачал головой. Его рука чуть приподнялась и легла на запястье Геллерта. — Нет, просто… устал. Прости. — Не за что извиняться, — ответил он, наклоняясь к нему. — Ты хоть спал последние дни? — Не особо. Слишком много дел. Геллерт молчал, всматриваясь в его лицо, где теперь не осталось ничего от прежней собранности. — Мне кажется, я не в удачный момент, — наконец произнёс он. — Тебе нужно поспать. Ты измотан. — Останься... Геллерт задержал дыхание. Потом тихо кивнул. — Хорошо. Тогда ложись. Ты еле сидишь... Альбус медленно откинулся на спину, затем повернулся набок, чуть отодвигаясь, чтобы оставить ему место. Геллерт опустился рядом. Сначала между ними оставалось расстояние, но через несколько секунд Альбус приблизился и уткнулся лбом в его грудь. Тёплое дыхание проскальзывало сквозь ткань рубашки. Оно поднималось и исчезало, будто тихий пульс, совпадающий с его собственным. Геллерт осторожно положил ладонь на его плечо. Пальцы невольно скользнули выше — к шее, затем к лицу. Кожа была тёплой. Он коснулся щёки большим пальцем и замер. Подушечка ощутила влагу. На миг всё внутри сжалось. Геллерт тяжело сглотнул, чувствуя, как будто внутри что-то ломается. Он не знал, что делать. Ни одна из прочитанных книг, ни один выученный рефлекс сейчас не помогали. Хотелось встать. Уйти, дать ему пространство. Но он не двинулся. Тело не послушалось. Он только медленно опустил подбородок, чувствуя, как мягкие пряди касаются кожи, и притянул Альбуса ближе к себе.