Пусть только ветер знает наши мысли

Погода с начала марта будто взялась доказать, что зима ещё не собирается уступать место весне. Последние два дня снова шёл снег; тяжёлые хлопья налетали сбоку, их гнал порывистый ветер. Улицы пустели раньше обычного, редкие прохожие жались к домам, и у Элиота всё чаще возникало ощущение, что Париж постепенно сворачивается внутрь себя. Выходить без особой необходимости не тянуло. Первые недели он не совсем понимал, чем здесь заниматься. В отличие от Геллерта, серьёзных дел у него не было. Иногда Элиот сопровождал его: сначала просто чтобы не сидеть одному, потом — по привычке. К концу января он знал почти всех завсегдатаев тех квартир и салонов, где собирались сторонники перемен: вспоминал по именам, кто из них любит спорить до хрипоты, кто предпочитает слушать и делать точные замечания, а кто приходит только затем, чтобы показаться в нужном кругу. Особых перемен в брате он не увидел. Да, с течением времени Геллерт стал говорить больше. В редкие удачные утра мог позволить себе что-то, похожее на шутку. Однажды за завтраком он, мельком пробежав глазами новости, сухо заметил, что французский департамент транспорта снова обсуждает ограничение скоростей для метел внутри города. Причиной стал инцидент на набережной Сен-Мишель, где двое юных волшебников, соревнуясь на мётлах слишком близко к крышам, задели маскирующий купол, скрывающий магическую высоту полётов от магглов. Чары дрогнули, и несколько прохожих увидели в небе вспышку следа от тормозящего заклинания. — Ещё немного — и они объявят чрезвычайной ситуацией сам факт умения держаться в воздухе, — бросил он, отодвигая тарелку. Элиот даже ответил что-то в тон, но улыбка, скользнувшая по лицу брата, продержалась недолго. Он видел, что всё это — поверхность. В том, как Геллерт замолкал посреди фразы, задумчиво уставившись в одну точку; в ночах, когда тот долго ворочался в своей комнате. В том, как иногда задерживал взгляд на письмах, и не сразу вскрывал конверты. Время, которое должно было бы хоть немного притупить остроту произошедшего, словно обходило его стороной. Раны перешли в стадию, когда уже не кровоточат, но при малейшем прикосновении напоминают о себе резкой, глубокой болью. Элиот старался не задавать вопросов. Было ясно: в тот вечер всё рухнуло так, что теперь любая попытка «обсудить» означала лишь лишний раз проводить пальцем по трещине. И всё же собственная жизнь требовала к себе внимания. В отличие от брата, он не строил здесь тайных маршрутов между собраниями, не вёл переписку с людьми, чьи имена осторожно шептали в разных столицах. Знакомства появлялись сначала случайно. Один из тех, кто иногда заходил к Геллерту с новостями, привёл с собой кузена — долговязого волшебника по имени Луи Лонес, работавшего в лавке при ближайшем узле каминной сети. Тот оказался человеком разговорчивым, с живым интересом ко всему, что касалось законов и их обхода. Сперва они обменялись парой замечаний о формулировках в газете, потом разговор перетёк к тому, чем именно занимался Элиот в Вене. — Значит, вы всю эту бумажную кашу не только читали, но и понимали, — с искренним уважением произнёс Луи, когда тот вкратце обрисовал свой прежний отдел. — Приходилось, — сухо ответил Элиот. Он не стал говорить, что после последних месяцев в Министерстве у него самого это прошлое вызывало смешанное чувство — от усталости до лёгкого отвращения. Там, где раньше он видел аккуратную систему норм и санкций, теперь проступали ещё и лица тех, кого этими нормами прижимали к стене. Некоторое время их общение ограничивалось короткими встречами: Луи заглядывал по делам к Геллерту, перекидывался парой фраз с Элиотом, спешил дальше. Всё изменилось в тот день, когда он пришёл один, без сопровождения, и с порога произнёс: — Мне нужна ваша голова. В смысле, знания. Иначе один человек попадёт в очень неприятное положение. Элиот кивнул ему на стул. Луи неуклюже развернул на столе несколько свёртков пергамента. — Это касается моего двоюродного брата, — сказал он тихо. — Может вы с таким сталкивались? — Родственник, значит. — Родственник. У него мастерская на Рю де л’Ориф, они чаруют бытовые вещи… чайники, лампы, всё такое. Он год назад работал на один торговый дом. «Maison Lavenir» — знаете? У них лавки по всему Парижу. Название Элиоту было знакомо. Не по личному опыту — по статьям, по чужим жалобам, по той двуличной репутации домов, которые тщательно улыбаются при продаже и не менее тщательно душат контрактами. Луи продолжил: — Он работал у них почти год. Изготавливал новые модели — сам придумывал, сам собирал. Когда срок контракта кончился, решил открыть свою мастерскую. Думал, что теперь всё будет по‑человечески. Но… — он выдохнул. — Оказалось, что почти всё, что он когда-либо делал, производить ему теперь запрещено. — Запрещено? — уточнил Элиот. — Maison Lavenir запатентовали все его разработки. Все до одной! — Луи ткнул пальцем в один из листов. — Подали на него в суд. Требуют прекратить производство и выплатить компенсацию за… как они это называют… «незаконное изготовление объектов, находящихся под исключительной защитой». Элиот пролистал несколько страниц. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками торгового дома — те любили производить впечатление уже на уровне канцелярии. — Кто составлял этот договор? — спросил он, не поднимая глаз. — Их юристы. Мой брат подписал. И… он не мог даже подумать... Элиот тихо кивнул. — Естественно, читать он его не стал. — Он… ну… он работает с зачарованными чайниками, а не юридическими бумагами, — Луи беспомощно развёл руками. — Ему сказали, что всё стандартно. У них работают сотни мастеров. Элиот вернул взгляд к последней странице. — Стандартно — для них, — произнёс он. — Не для вашего родственника. Он провёл пальцем по середине текста, задержавшись на пункте, отмеченном крошечной звёздочкой. — Да. Формально они правы. Он согласился, что все изобретённые им в период работы изделия принадлежат дому. И согласился не производить подобных моделей после увольнения. Это типичная ловушка. Но… Он наклонился ближе, вчитываясь в мелкий шрифт. — ...в таких делах есть прецеденты. Много. И если он сможет доказать, что делал эти изделия ещё до работы в Maison Lavenir — хотя бы несколько моделей, проданных под его именем — он сможет потребовать признать патент недействительным. Или хотя бы частично ограниченным. — Это не проблема, — сразу сказал Луи. — У него есть старые клиенты. Есть люди, которые покупали его вещи ещё до работы там. Он может показать образцы, записи, квитанции… — Тем лучше, — кивнул Элиот. — Тогда ему нужно это всё собрать. Всё, что может подтвердить, что идеи и конструкции были его. И обратиться в суд. Или хотя бы к своему юристу — надеюсь, у него он есть. Луи моргнул. — У него есть один знакомый… — Ему стоит поискать во Франции похожие дела, — сухо продолжил Элиот. — Такие, где попытка торгового дома присвоить патент мастера была признана злоупотреблением. Maison Lavenir не первые, кто решил сыграть недобросовестно. Он сделал короткую паузу. — Я бы также рекомендовал обратиться в газету. Не обязательно в большую. Маленькие парижские издания обожают такие истории: крупный дом против мастера. И поверьте — соседние лавки тут же начнут шептаться. Maison Lavenir репутацией дорожит. Луи выдохнул, но в этот раз — с явным облегчением. — А если они всё равно будут давить? — спросил он. — Тогда он подаст жалобу в торговую комиссию, — спокойно сказал Элиот. — Этот дом работает не только здесь. У них поставки в Бельгию и Люксембург. Их вряд ли обрадует, если из‑за такого дела им временно заблокируют международный оборот. Из‑за одного мастера они не станут рисковать. Он позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Поверьте: они первыми отступят. Всё это рассчитано на то, что мастер испугается. А если он пойдёт до конца — они потеряют куда больше, чем смогут взыскать с вашего брата. Элиот придвинул к себе чистый лист и коротко набросал черновой план: куда обращаться, как формулировать возражения, какие документы приложить, на какие статьи ссылаться. — Вы уверены? — спросил Луи, когда он отложил перо. — В праве стопроцентной уверенности не бывает, мсьё Лонес. — ответил Элиот. Он поймал себя на том, что впервые за долгое время говорит это без внутренней горечи, просто констатируя профессиональный факт. Через несколько дней Луи объявился снова — ввалился в комнату взволнованный, с горящими глазами, и, не дожидаясь приглашения, бухнул на стол бутылку вина. — Сработало! — выдохнул он. Оказалось, что торговый дом очень быстро пошёл на попятную, как только их юристы поняли, какие последствия может иметь официальная жалоба и публикация материалов. Они отозвали своё требование о «компенсации», отказались от претензий к уже произведённым изделиям и в спешке предложили заключить «мировое соглашение», а мастерскую оставили в покое. — Вы бы видели их лица, когда я процитировал те формулировки, — Луи почти смеялся. Элиот слушал, ощущая внутри странное тепло. Это было не то чувство, которое давали когда-то выигранные споры в Министерстве. Там победа означала, что очередной отчёт согласован, очередной документ прошёл по нужной инстанции. Здесь всё было конкретнее: одна мастерская не закрылась, несколько людей не лишились работы. Слухи распространялись быстро. Уже через пару недель у него появился второй «клиент»: знакомый знакомого, которому навязали крайне невыгодные условия аренды под магическую лавку. Потом третий — вдова, пытавшаяся получить положенную компенсацию по страховке, составленной так, чтобы почти ни одна оговорка не работала в её пользу. Общим в этих делах было одно: все они упирались в те самые нормы, которые он изучал годами. А магическое право мало меняется от Вены до Парижа. Он не открывал «контору» в привычном смысле. Люди приходили по рекомендациям, садились за тот самый шаткий стол у окна, выкладывали свои пергаменты. Он читал, задавал вопросы, иногда отказывался, если понимал, что помочь не сможет. В большинстве случаев находил хотя бы одну зацепку. Не чудесную лазейку, способную мгновенно перевернуть исход дела, — но достаточную, чтобы изменить тон разговора с сильной стороной. Гонорар за свои услуги он обычно называл скромный. Чаще ему не могли заплатить и Элиот относился к этому спокойно. Важнее было другое: ощущение, что его знания снова кому-то нужны. Параллельно выстраивался и круг людей, с которыми ему было удобно просто сидеть в кафе или пройтись пешком два квартала поздним вечером. Ничего общего с теми, кто собирался в гостиной Рене Лемера. Здесь преобладали мастера, лавочники, одна учительница из академии, чей интерес к юридическим тонкостям был скорее личной причудой. Разговоры крутились вокруг налогов, цен на летучий порох, странных указов французского министерства. Ещё здесь — в Париже, его фамилия не била наотмашь. Обычно в тот момент, когда кто-то из новых знакомых, услышав «Элиот», интересовался: «А как дальше?». Он спокойно добавлял вторую часть — «Грин-де-Вальд» — и отслеживал реакцию. Французы, по крайней мере те, с кем он сталкивался, реагировали удивительно ровно. Кто-то вскидывал брови: «Как тот самый, из газет?» — и после короткого кивка лишь неопределённо улыбался. Другие пожимали плечами: в их голосах слышалось не одобрение и не осуждение, а скорее любопытство. Были те, кто говорил прямо: «Если ваш брат и правда хочет тряхнуть Статут, я на его стороне». Большинство же предпочитало возвращаться к своим темам. Элиот видел в этом не безразличие, а особую черту. Здесь протест, спор с властью, желание «переписать правила» были частью общей среды. В этих улицах успели смениться уже не одни баррикады, пусть и не все из них были магическими. На фоне собственных внутренних конфликтов чужие скандалы выглядели как ещё один сюжет в длинной череде. Эта лёгкость, с которой его фамилия переставала быть главной в разговоре, приносила почти физическое облегчение. В Вене она превращалась в знак вопроса, выжигала любое обсуждение до основания. Ближе к концу месяца пришло письмо от отца. Он узнал почерк сразу, ещё на лестнице, когда домовик протянул ему светлый конверт с аккуратной печатью. Внутри оказалось два листа. Первый — краткий, деловой. Второй — с оттенком того самом «отеческого участия», к которому он так и не смог привыкнуть. Отец сообщал, что ведутся переговоры о расширении полномочий одной из комиссий при Международной конфедерации магов. Среди городов, где планировалось открыть новые представительства, значилась Женева. Там же, по его словам, одной из юридических групп требовался сотрудник с опытом работы в сфере международного права и знанием восточноевропейских реалий. «Я мог бы рекомендовать тебя, — писал он, — при условии, что ты готов рассмотреть возможность нашего тесного сотрудничества. Полагаю, нам обоим пошла бы на пользу совместная работа». Элиот перечитал строки несколько раз. Формулировки были безупречны: ни намёка на давление, одна лишь «возможность». И всё же за ними ясно проступало то, что он уже видел в Вене — привычка считать любой кабинет, где он присутствует, своей территорией. «Тесное сотрудничество» означало бы не только совместные заседания, но и неизбежное вмешательство в его решения, в круг общения, в сам выбор дел. Он отложил письмо в сторону и не притрагивался к нему несколько дней. Иногда взгляд всё же скользил по конверту, лежащему на краю комода. В Париже его положение было куда менее устойчивым. Сегодня у него было три дела в работе, завтра могло не быть ни одного. И всё же, взвешивая одно с другим, он всё отчётливее чувствовал: здесь хотя бы есть шанс выстроить что-то своё. В конце концов он сел за стол, достал чистый лист и коротко ответил. Поблагодарил за предложение, сослался на уже взятые на себя обязательства и добавил, что не считает своё нынешнее положение настолько отчаянным, чтобы искать спасения в структурированных коридорах Женевы. Сову отправил на следующий день. Лёгкое чувство вины, едва заметное, всё же кольнуло. Но вместе с ним — и странное ощущение, будто одна невидимая нить, тянувшаяся к Вене и к отцу, стала тоньше. Геллерт о письме знал — знакомая печать в стопке бумаг бросалась в глаза сразу: — От него? — Да. — Что хочет? — Предлагает работу. В Женеве. Геллерт хмыкнул. — И? — Я отказался, — сказал Элиот. Несколько секунд тот молчал. Потом только кивнул. — Логично. Он уже был у двери, когда вдруг остановился. — Если захочешь всё-таки уехать — скажи, — добавил он, не оборачиваясь. — Ты не обязан оставаться здесь из-за меня. — А я здесь не из-за тебя, — отозвался Элиот. Ответ оказался проще, чем любая развёрнутая речь. Геллерт коротко кивнул и ушёл. Вечером того же дня, когда снова пошёл снег, а ветер выл за толстыми стёклами окон, Элиот сидел за столом с очередной пачкой пергаментов. На этот раз речь шла о споре между владельцем небольшого трактира и поставщиком зельеварческих ингредиентов. Дело тянулось уже несколько месяцев, в переписке накопилось столько взаимных обвинений, что любая комиссия предпочла бы закрыть глаза. Но среди всех этих взаимных уколов снова проскальзывали знакомые формулы соглашений. Он работал допоздна. Когда часы в углу пробили двенадцать, Элиот отложил перо и разогнул спину. В доме было тихо. Пройдя в коридор, он остановился перед открытой дверью в соседнюю спальню. Геллерт спал, уткнувшись лицом в подушку; одна рука лежала поверх одеяла. Сон выглядел не тем тяжёлым провалом, а чем-то более ровным. По крайней мере, плечи не были так напряжены. Элиот постоял ещё минуту и вернулся в столовую. На краю стола лежала свежая газета, которую он так и не успел открыть. Тонкие строки в международной рубрике обещали всё те же «меры по обеспечению стабильности» и новые заседания, где будут обсуждать людей вроде его брата. Читать он её не стал. Пальцы уже тянулись к пергаментам, оставленным на завтра. Дел у него теперь хватало. И это, пожалуй, было единственным, что внушало хоть какое-то спокойствие на фоне того, как легко в этом мире рушились куда более серьёзные конструкции.

***

Город, казалось, не желал оттаивать. Элиот вышел на улицу чуть позже полудня. Угол квартала, где располагалась ростовщическая лавка, был ему незнаком. Он шёл туда без особого энтузиазма: подобные места вызывали у него устойчивое отвращение. Но хозяин лавки настаивал, письмо писал почти умоляющее, да ещё и пообещал гонорар настолько щедрый, что мысль об отсутствии зависимости от семейных денег согревала лучше камина. Вывеска с названием «Le Comptoir des Reliques» покачивалась на железной цепи у входа. Стекло витрины было заставлено странным набором предметов: серебряные подстаканники, некогда явно зачарованные; часы, в которых стрелки двигались в обратную сторону; крошечная музыкальная шкатулка, судя по печати — старше самой лавки. Всё это лежало в тесноте и хаосе, присыпанное тонким, мерцающим в косом свете толстым слоем пыли. Ростовщик — месьё Ренье — ждал его за узкой стойкой. Невысокий, сухой, с руками, которые двигались слишком быстро для человека его возраста. Увидев Элиота, он поздоровался и сразу протянул тонкую папку. — Из Министерства… encore une fois, — сипло сказал он. — Они утверждают, что я занимался несанкционированной продажей запрещённых тёмных артефактов. Но я не… я не знал! Некоторые вещи приходят от клиентов, забытых наследников, старых семей… Как я должен угадывать? Единого списка нет, инспектора меняются каждый год. Элиот молча раскрыл папку. Письмо от департамента контроля было неприятным уже по первому абзацу: формальный тон, языковые клише угрозы, обещание «длительного разбирательства». Между строк читалось куда больше — желание найти рыбку помельче и продемонстрировать рвение. — Они говорят, меня ждёт суд, — продолжал Ренье. — И тюрьма. И лишение лицензии. Я… я не отрицаю вину и хотел бы обойтись штрафом. Интонация в последней фразе была почти детской. Элиот только кивнул, взял документы и отошёл в дальний угол — к низкому одинокому столику, на котором лежали два пыльных каталога и погнутый свечной поднос. Свет падал плохо, но через минуту глаза привыкли и он углубился в бумаги. Случай был сложнее, чем казался: один из предметов действительно числился «временно ограниченным» на территории Франции, но в Швейцарии, откуда его привезли, он был в свободном обороте. А ещё — в приказе Министерства была ошибка: они ссылались на старую редакцию нормы, отменённую два года назад. Это уже давало несколько возможностей. Элиот начал набрасывать в уме аргументы. Если доказать, что предмет был приобретён законно в другой юрисдикции, а статус «ограниченного» был изменён после сделки, можно требовать переквалификации. Возможно, даже простого предупреждения. Мысли прервал чей‑то голос — резкий, молодой, сорвавшийся на отчаяние: — Вы не можете так поступить! Я опоздал всего на два дня! Это воровство! Элиот поднял голову. У прилавка стоял юноша. На секунду у Элиота перехватило дыхание — профиль, линия скулы, наклон головы были до боли знакомыми. Лёгкий жар прокатился под рёбрами. Он почти увидел Альбуса. Почти. Короткая пауза — и разум догнал чувство: нет. Французская речь была свободной, отточенной; манера держаться — куда более нервной; жесты — робкими, но резкими. Похож — да. Но не он. Юноша стоял, вцепившись в край стойки так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Я только год назад закончил школу! — голос вспыхнул с новой силой. — Как я должен по‑вашему всё это выплатить?! Я работаю, я отдавал каждый месяц… Это долг моего отца… Ренье лениво поднял глаза: — Ваш отец оставил долг, месьё Морен. А вы всё оставляете просрочки. Два дня — не два часа. Проценты не ждут. — Вы же знали, что я… — Я знаю только даты в графе платежей. Всё остальное — не моя забота. Юноша шумно выдохнул, отвернулся, провёл рукой по волосам — те взъерошились, упали на лоб мягкой волной. И в этот момент он впервые заметил Элиота. Их взгляды скрестились на долю секунды, но юноша тут же отвёл глаза, поднял ворот пальто и быстро вышел на улицу. Что-то неясное, почти физическое, вытолкнуло Элиота из-за стола. Он даже не осознал момента, когда поднялся, сгрёб документы Ренье в одну беспорядочную стопку и двинулся к двери. На пороге он задержался всего на секунду. Ветер ударил в лицо ледяной полосой, и шум улицы оказался почти оглушительным после тесной тишины лавки. Юноша стоял на другой стороне, вытаскивая из кармана небольшой кожаный кошелёк. При дневном свете сходство стало ещё яснее — и ещё обманчивее. Элиот смотрел дольше, чем следовало. Юноша наконец выпрямился, оглянулся в сторону лавки — и их взгляды снова встретились. На несколько мгновений он словно растерялся. Потом едва заметно кивнул — почти вежливо, но с осторожностью. И снова опустил глаза, доставая из кармана сложенный вчетверо клочок бумаги. Холод пробирался под пальто, но тело отказывалось двигать. Мыслей почти не было — лишь ясное ощущение, что вернуться назад, к столу и документам, сегодня уже не выйдет. Что-то в этом лице не отпускало. Элиот спустился с последней ступени и направился к юноше, сдерживая шаг — так, чтобы не напугать его. Лишь подойдя ближе, он увидел всё по‑настоящему: веснушки на переносице; бледную кожу, с которой ветер стягивал последние тёплые тона; напряжённый подбородок, будто тот всё ещё готовился к спору. И — глаза: светлые, ясные, с едва заметным вызовом. — Простите, — сказал Элиот негромко, когда расстояние сократилось до нескольких шагов. — Не хочу показаться навязчивым, но... Юноша насторожено вскинул брови. — Я стал невольным свидетелем вашего разговора с месьё Ренье, — продолжил Элиот. — И мне показалось, что мы могли бы помочь друг другу. Если… позволите вмешаться. Несколько секунд юноша молчал, перевёл взгляд с его лица на папку в руке и обратно — будто пытаясь решить, что перед ним: новая угроза или редкое проявление здравого смысла. — Здравствуйте, — наконец произнёс он. — Я не уверен, что понимаю, чего вы хотите. Элиот наклонился чуть ближе — ровно настолько, чтобы тот поднял на него взгляд. — Для начала, — сказал он, — разрешите представиться. Элиот Грин-де-Вальд.