Пусть только ветер знает наши мысли

Квартал Вуаланд Батист Морен по возможности избегал. Не потому что здесь было опасно или непристойно — как раз наоборот. Репутация у места была безупречной: узкие, вымощенные сланцем улочки, фасады с резными символами, лавки, где в бледно-голубых витринах мерцали кристаллы предвидения и стояли стройные ряды склянок с эликсирами на все случаи жизни. Ничего предосудительного. Но для Батиста весь Вуаланд теперь сходился в одной точке, в одном имени — Жак Ренье. Человек, которому он, волею случая, оказался должником. И всё же раз в месяц приходилось сюда являться, в этот опрятный ад, и вносить платёж. Основная сумма, проценты… а теперь ещё и штраф за опоздание. Если так и дальше пойдёт, он освободится от Ренье к своему двадцать пятому дню рождения. Семь лет. Или позже. Но даже эта кабала была лучше, чем лишиться жилья — узкого двухэтажного домишки на Рю дез Арен с тёмным садиком, который отец, в приступе оптимизма, оставил в залог десять лет назад. Дом был ветхим, сырым, но своим. Последним клочком твёрдой земли под ногами в мире, в котором он остался совсем один. И если у бывших однокурсников из школы начиналась интересная взрослая жизнь — стажировки в министерских департаментах, ученичество у известных алхимиков, путешествия, — то жизнь Батиста делилась на две части. Основную — работу в лавке лечебных зелий «Аптекарь и Феникс» на Рю де ла Пепиньер, где он с семи утра до шести вечера толок корни мандрагоры, фильтровал настойки и вежливо улыбался покупателям. И дополнительную — подработки в Госпитале Святой Женевьевы на Левом Берегу, куда его иногда звали по знакомству, когда требовались лишние руки для перевязок, переноски больных или, что чаще, для утомительной бумажной волокиты в архиве. Работа была безрадостной, но платили наличными и без задержек. В этом месяце он не успел собрать всю сумму вовремя. Госпиталь сократил часы, хозяйка «Аптекаря» задержала жалованье на неделю, ссылаясь на проблемы с поставщиками. И за двухдневное опоздание пришлось расплачиваться дополнительными двумя ливрами — штрафом, который Ренье вписал в книгу с ленивой, почти благодушной улыбкой. Когда он вышел из лавки, его догнало ощущение бессрочной петли. Как будто всё это никогда не закончится. Поэтому, когда на улице его окликнул высокий незнакомец и предложил помощь, Батист, кажется, в тот момент был на грани. Готовый на что угодно. Он согласился не сразу — скорее кивнул в растерянности. Но чем дальше они уходили от лавки, чем ближе подходили к кафе Le Coq Écarlate — маленькому, неприметному заведению в арке, — тем громче внутри поднималась тревога. Кто этот человек? Выглядел он не как должник и не как торговец редкостями. Его одежда, осанка, манера смотреть сквозь тебя, а не на тебя, говорила о другом уровне существования. Элиот — так назвался мужчина. Выглядел молодым, но в нём не было юношеской мягкости. Он был строен, статен, выше Батиста почти на голову, и, пока они шли, некоторые прохожие — особенно женщины — бросали на него быстрые, заинтересованные взгляды. Лицо с чёткими, почти резкими чертами, высокими скулами могло бы быть красивым, если бы не глаза. Холодные, серые, они совсем не сочетались с его голосом — тихим, ровным, на удивление мягким и располагающим. Одет он был слишком строго для Парижа, даже для такого квартала. Тёмно-синий сюртук идеального кроя, белоснежная рубашка, галстук, отливавший шёлковым блеском. Ни намёка на небрежность, на парижскую легковесность. Это сразу выдавало в нём иностранца, даже до того, как он начинал говорить. И говорил он, что поразительно, на безупречном французском. Только иногда использовал слишком сложные, книжные слова, выражения, отдающие канцелярской или академической сферой. И, конечно, кольца. На правой руке — печатка из тёмного, почти чёрного металла с каким-то стилизованным геральдическим знаком. На левой — более тонкое, серебряное, с мелким, едва заметным узором. По этим деталям, по качеству сукна на плечах, Батист, выросший в мире, где каждое су оценивали на вес золота, понял: перед ним определённо не бедствующий человек. И если его самого в лавку Ренье привела нужда, то Элиот находился там с иной, куда менее прозрачной целью. Они расположились в самом углу «Le Coq Écarlate», за столиком под витражом, изображавшим святого, исцеляющего прокажённого. Ирония не ускользнула от Батиста. В зале было мало посетителей: пара пожилых волшебников, углубившихся в газеты, и официантка, сонно протиравшая стойку. Всё это время в Батисте нарастало тревожное чувство, что он совершил ошибку, согласившись прийти сюда. Что сейчас произойдёт нечто, после чего его и без того сложное положение станет невыносимым. Но любопытство — жгучее, почти болезненное — взяло верх. Пока Элиот заказывал две чашки кофе и «rien de plus», Батист успокаивал себя простой мыслью: он может отказаться. Что бы ему там сейчас ни предложили, он просто встанет и уйдёт. Кофе принесли быстро, в тонких фарфоровых чашках с позолотой по краю. Пар поднимался тонкими струйками. Элиот не торопился. Он помешал свой напиток маленькой ложечкой, и металлический звон был невероятно громким в тишине зала. — Вы давно в Париже? — начал он, отведя взгляд к витражу. — Город сильно изменился за последние десять лет. Батист настороженно кивнул. — Я здесь родился. Так что, меняюсь вместе с ним. — Вот как. Я сам из Вены. И должен сказать, ваш город… он менее предсказуем... Разговор плавно тек, касаясь безопасных тем: сравнения погоды — в Вене, по словам Элиота, снег был суше и жёстче; впечатлений от французских министерских указов, излишне детализированных и потому порождающих путаницу; даже цен на летучий порох на чёрном рынке. Батист, удивлённый такой осведомлённостью, осторожно поддакивал, улавливая в словах собеседника тот самый оттенок профессионального интереса. Он узнал, что Элиот работал в министерстве, но подробностей тот не давал. И всё это время новый знакомый не сводил с него своего пронзительного, изучающего взгляда. Он смотрел не в глаза, а как бы сквозь них, и это внимание начинало действовать на нервы, заставляя Батиста ёрзать на стуле, отхлёбывать слишком горячий кофе и чувствовать, как под всем этим скрывается нечто большее чем предложение о помощи. Спустя десять минут, которые показались вечностью, Батист не выдержал. Он прервал Элиота на полуслове, когда тот рассуждал о различиях в подходах к регистрации заклятий во Франции и Австро-Венгрии. — Месьё, при всём уважении, это всё очень интересно, — голос его прозвучал чуть резче, чем он планировал. — Но, может, расскажите, зачем мы здесь? Вы сказали, что можете мне помочь? Он замолчал, чувствуя, как сердце глухо стучит где-то в горле. Элиот не изменился в лице и лишь медленно поставил чашку на блюдце. — Совершенно верно, — произнёс он тихо. — Но моя просьба… может показаться вам грубой. Неприятной. Поэтому прошу — не обижайтесь на неё. Вы всегда можете отказаться. Он сделал паузу, давая этим словам осесть. Батист почувствовал, как ладони становятся влажными. — Я слушаю, — выдохнул он. Элиот кивнул. Его пальцы сплелись на столе. — Речь идёт не обо мне. О моём брате. Он… пережил тяжёлую утрату. Очень тяжёлую. С тех пор он живёт как во сне. Погружён в себя, в свою боль, и это… изматывает его. Медленно, но верно. Он говорил об этом с потрясающей, пугающей отстранённостью, как будто констатировал симптомы болезни. — Ему нужен… толчок. Напоминание о том, что жизнь продолжается. Что в мире ещё есть тепло, близость. Пусть даже временная, иллюзорная. — Взгляд Элиота снова зацепился за черты лица Батиста. — Вы… отдалённо напоминаете того человека. Того, кого он потерял. Не копия, нет. Но есть что-то… Достаточно, чтобы сработало как ключ. Батист сидел, не двигаясь. Слова доходили до него с задержкой, как эхо. «Толчок». «Напоминание». «Ключ». Он собирал их в голове, пытаясь сложить в понятную картину. — Всё ещё не понимаю, причём тут я, и что именно вы хотите... — сказал он наконец. — Я предлагаю вам провести с ним ночь, — Элиот произнес эти слова четко и ясно. — Не бесплатно, конечно. Батист почувствовал, как кровь отливает от его лица. — Что? — вырвалось у него хриплым, неверящим шёпотом. — Провести… ночь? — Ночь, — повторил Элиот без малейшего смущения. — Или её часть. Столько, сколько потребуется. Цель проста: дать ему забыться. Напомнить, что он жив... Батист сидел, обхватив себя за локти. Слова звучали так отстранённо, так цинично, что их жестокость на миг перевесила шок. — Я не думаю… что смогу это сделать. Вам нужен кто-то другой, — выдавил он. Элиот не моргнул. — Вы преувеличиваете сложность задачи. Достаточно быть терпимым и не сопротивляться. Он не станет ждать от вас восторгов. Ему нужно не это. Молчаливое согласие. Это всё. — Но почему я? — голос Батиста дрогнул от отчаяния. — Судя по всему, у вас есть деньги. Наймите кого-то… опытного. Кто знает, как это делается. — Потому что от таких опытных людей пахнет их работой, — отрезал Элиот, и в его тоне впервые прозвучала лёгкая, но явная нетерпеливость. — А мой брат, даже в своём нынешнем состоянии, сохранил одно качество — патологическую брезгливость. Любая наигранность оттолкнёт его сильнее, чем ваша растерянность. — Но… я мужчина, — выдавил Батист, чувствуя себя идиотом. Это было единственное, что его мозг, отказавшийся принимать всю картину целиком, смог выхватить и озвучить. — Верно, — согласился Элиот, словно это было само собой разумеющимся. — И что с того? — Я… я не из таких, — прошептал Батист, горя от стыда. Элиот тихо рассмеялся. Звук был мягким, но неприятным. — Поверьте мне, он, кажется, тоже. Хотя я уже не уверен. Но есть одна деталь… в общем, вы ему подойдете. — Не понимаю, — честно сказал Батист, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — И не нужно, — резко оборвал его Элиот. — Вопрос прост: готовы ли вы согласиться? Я заплачу вам триста ливров. Исходя из вашей истории, это сэкономит вам почти год жизни. — Вы хотите… чтобы я… изобразил этого человека? — голос начинал подводить Батиста. — Нет, — ответил Элиот. — Изображать ничего не нужно. Вы — это вы. И вы должны оставаться собой. Дайте ему почувствовать, что он ещё может быть желанным. Что он не стал монстром в своих собственных глазах после всего, что случилось. На одну ночь. Теперь уже не было сомнений. Предложение было грязным, откровенным, лишённым даже намёка на романтический флёр. — А если… если я ему не понравлюсь? — спросил Батист, и он даже не понимал, почему продолжает этот разговор. Всё внутри него кричало, что нужно встать и уйти от этого человека. Элиот коротко выдохнул. — Понравитесь, — сказал он с ледяной, неоспоримой уверенностью. — Он слишком устал от одиночества и от себя самого. А вы… Он медленно, почти церемониально, достал из внутреннего кармана плотный конверт из грубого пергамента, запечатанный тёмно-красным сургучом с оттиском того же геральдического знака, что и на его кольце. — У меня здесь как раз половина суммы. Эти деньги, плата за время. И за неудобство. Вторую получите после. Если вы конечно, согласитесь, месьё Морен? Батист смотрел на этот квадрат из пергамента. В его воображении уже мелькали цифры: триста ливров. Половина сейчас. Сумма, которая не просто закрывала долг Ренье на пару месяцев — она вытаскивала его из этой ямы с запасом. Деньги на еду, на уголь, чтобы дом не промерзал насквозь, на то, чтобы месяц не считать каждое су... А потом он представил себя в чужой постели, с мужчиной, которого никогда не видел. Его желудок сжался в тугой, болезненный узел. Потерять достоинство было страшно. Но продолжать эту каторгу — было страшнее. — Мне… мне нужно подумать, — выдавил из себя Батист. — Конечно, — кивнул Элиот. Его взгляд, казалось, видел этот внутренний разлад насквозь. — Но позвольте задать вам один вопрос. Вы когда-нибудь… уже? Батист резко поднял на него глаза. Потом покачал головой, и краска стыда снова хлынула ему в лицо. — Нет, — пробормотал он. — Я… я вообще ни с кем не бывал. Ни с девушками, ни с… — он не договорил, сжав губы. Признаваться в этом незнакомцу было унизительнее всего. — Я так и предполагал, — сказал Элиот просто. — Это не будет проблемой. Скорее даже... будет к лучшему. А ваша… неискушённость, — он произнёс это слово без тени смущения, — будет воспринята как искренность. В этом есть своя… чистота. Он говорил об этом так легко. «Чистота». От этого слова Батисту стало физически нехорошо. — Я не знаю, — признался он шёпотом, глядя на свои руки. — Я не умею… обольщать. И я не знаю мужчин с такой стороны. — Вам и не нужно ничего специально делать, — отозвался Элиот. — Просто отвечайте, если он заговорит. Не отстраняйтесь, если он прикоснётся. Всё остальное… он возьмёт на себя. Если захочет. А я думаю, он захочет. Батист молчал, пытаясь осмыслить эти инструкции. Они казались одновременно простыми и невозможными. Что-то в этой железной логике, в этой отстранённой уверенности Элиота не сходилось. — А если… мне будет противно? — вырвалось у него. Вопрос был грубым, детским, но самым честным за весь этот кошмарный разговор. Элиот на секунду задумался. Он не выглядел оскорблённым — скорее, слегка разочарованным. — Месьё Морен, — начал он мягко. — Вам предлагают триста ливров не за удовольствие. Вам предлагают их за услугу. За работу. Разве вы всегда испытываете искренний восторг, растирая вашу мандрагору в аптекарской ступке или переписывая счета в госпитале? Вы выполняете её. Потому что это необходимо. Потому что за это платят. — Он наклонился чуть ближе. — Здесь та же история. Только платят вам не за час монотонного труда, а за час… присутствия. Или нескольких часов. Считайте, вам повезло. Коэффициент оплаты несравнимо выше. Логика была железной и циничной. Всё было продумано: его отвращение, его стыд — всё это превращалось в простую переменную, которую можно было проигнорировать. Его честь, его неприкосновенность будто бы охранялись пунктами этого негласного договора о «работе». Но Батист чувствовал — стоит ему переступить порог того дома, все эти словесные гарантии растворятся в том же густом, ядовитом тумане, в котором пребывал загадочный брат. Он продавал не тело, а саму возможность прикосновения, право другого человека использовать его как инструмент для утешения. Он глубоко вдохнул и поднял голову. Взгляд снова встретился с холодными глазами Элиота, ждущими окончательного вердикта. — Как его зовут? — покорно спросил он. — Геллерт, — произнёс Элиот. — Геллерт Грин-де-Вальд. В голове Батиста что-то щёлкнуло — Грин-де-Вальд. И тут же, с запозданием, пришло второе осознание, ледяное и тошнотворное. Он сидел за столом не с просто «Элиотом». Он сидел с Элиотом Грин-де-Вальдом. Тот представился в самом начале, но тогда фамилия — странная, чужая — пролетела мимо сознания, не зацепившись, потонув в море более насущной паники. Теперь же она встала перед ним целиком, огромная и зловещая. Тот самый Грин-де-Вальд? Вряд ли в Париже было одновременно несколько Геллертов с такой же фамилией. Агитатор. Опасный мечтатель. Человек, чьё имя было синонимом скандала и далёких, пугающих перемен. И его брат покупает для него ночных утешителей в кафе. Всё стало вдруг кристально ясно и ужасающе логично. Цена была не только за его услуги, но и за его молчание. — Хорошо, — глухо ответил Батист. — Я… согласен. — Разумный выбор, — констатировал Элиот и взглянул на часы, извлечённые из жилетного кармана. — К сожалению, меня уже ждут в другом месте. Адрес здесь. — Он кивнул на карточку, лежавшую рядом с конвертом. — После одиннадцати. Не раньше. Он приходит поздно. Меня там не будет, но я предупрежу домовика. Он вас впустит и проводит. — Он… он что не будет знать, что я приду? — растерянно спросил Батист. — Не будет. И не должен. — коротко ответил Элиот. Беспечность, с которой Элиот это произнёс, начала тревожить Батиста сильнее, чем всё услышанное до этого. — И, месьё Морен, — Элиот поднялся, поправляя полы сюртука. — Не готовьтесь. Не придумывайте. Чем меньше вы будете ждать — тем легче будет выполнить свою часть работы. Попрощавшись, он оставив Батиста одного в тишине кафе, нарушаемой лишь тиканьем старых часов за стойкой. Тот сидел, не двигаясь, смотря на два предмета на столе: грубый пергамент и аккуратный прямоугольник карточки. Он медленно, словно во сне, взял конверт. Разорвал сургуч. Внутри лежали не монеты. Там было три тонких слитка магического золота, отчеканенные не французским, не австрийским, а каким-то международным, безликим банком. Универсальная валюта. Он слышал про такие, но никогда не видел в живую. Оплата и карточка исчезли во внутреннем кармане, рядом с сердцем, которое билось непривычно тяжело. Медленно, но неумолимо приходило понимание содеянного. Ему предстояло дождаться вечера. Пересечь город. Переступить порог. И встретиться с человеком, чьё право на его время, его тело и его молчание только что было куплено за чашкой кофе.