Пусть только ветер знает наши мысли

Последнюю оставшуюся у него чистую рубашку Альбус попросил выгладить ещё вчера — передал через молодого парнишку, который принёс свежее постельное бельё. Тот заверил, что всё сделают к утру, и не обманул: к восьми она уже висела на ручке шкафа вместе с тёмными брюками. Глядя на аккуратную белую ткань, он испытал к ней почти неприязнь, как к доказательству того, что какой-то другой человек заранее позаботился о сегодняшнем дне и тем самым лишил его последнего оправдания. Умываться пришлось долго. Из крана шла только холодная вода: горячую в этом крыле отеля то ли не предусмотрели, то ли она отказывалась подниматься на третий этаж. Он набирал её в сложенные ковшом ладони, плескал в лицо и ждал, пока кожа привыкнет. Можно было набрать кувшин и согреть его чарами, но сейчас даже мысль о палочке казалась ему чем-то непосильным. Поэтому он просто терпел. Капли стекали за воротник, ползли по шее, оставляя мокрые дорожки на спине и груди. Зеркало над умывальником было старое, с тонкой рябью под стеклом. Альбус вытерся полотенцем и только потом заставил себя посмотреть прямо. Тёмно-каштановые волосы, потемневшие от воды, легли неровно и всё равно выбивались мягкими волнами, сколько бы он ни пытался привести их в порядок. Застегнув рубашку до последней пуговицы, он расправил манжеты, надел жилет, затем пиджак. Брюки сидели безупречно; работники гостиницы действительно умели обращаться с утюгом. Всё было на месте. Ни складки, ни пятна, ни небрежности, за которую можно было бы зацепиться. Альбус повернулся боком, поправил воротник и на несколько секунд задержался перед зеркалом с таким видом, словно ожидал, что правильная одежда вернёт ему правильное выражение лица. Этого не произошло. Он отвернулся, дошёл до кровати и тяжело опустился на край. Пружины внутри отозвались коротким недовольным скрипом. Номер был просторнее, чем ему требовалось: высокая кровать под светлым покрывалом, письменный стол у окна, два кресла, массивный тёмный шкаф, умывальник за ширмой и круглый столик, на котором с утра оставили поднос с завтраком. Ковёр под ногами был добротный, но выцветший; возле двери на нём виднелись длинная потёртая полоса, оставленная, должно быть, чемоданами прежних постояльцев. На стене висела литография с видом Антверпенской гавани: корабельные мачты, дым, тяжёлые облака над водой. Художник, очевидно, счёл нужным сделать город торжественным. Галстук начал давить почти сразу. Альбус просунул палец между тканью и воротником, потянул, ослабляя петлю. Стало легче на несколько секунд. Потом неприятное ощущение вернулось — уже сильнее, будто шёлк стягивался сам собой, не давая вдохнуть до конца. Он попытался оставить всё как есть. Сидел неподвижно, а взгляд уткнулся в тёмные носки ботинок. Через минуту рука сама поднялась к шее. Он дёрнул узел резче, чем собирался; ткань скользнула набок, воротник смялся. Альбус раздражённо выдохнул, распутал галстук почти вслепую, сорвал его через голову и бросил на пол. Тот упал возле ножки кровати узкой чёрной полосой. Наклонившись вперёд, Альбус упёрся локтями в колени и опустил голову. Ладони легли на затылок, пальцы переплелись. До того момента, когда нужно было оказаться в ресторане, оставалось пять часов. Пять часов. Он не знал, зачем оделся так рано. Никто его не ждал. Никаких встреч до вечера не было назначено. Можно было остаться в кровати, лечь, закрыть глаза, попытаться поспать хотя бы час. Но спать он не мог. Читать тоже. Сидеть без дела — тем более. Утром он попробовал позавтракать. Поднос принесли около девяти: два ломтя тоста, масло в маленькой фарфоровой чашке, густой тёмный джем, кусочек сыра, яйцо всмятку, которое он даже не тронул. В кувшинчике стоял кофе с цикорием: крепкий, горьковатый, с запахом жареного корня, к которому он так и не привык за это время. Альбус заставил себя прожевать половину тоста, намазав его слишком толстым слоем джема, чтобы хоть как-то почувствовать вкус. Внезапно ему пришла идея, отправить записку Тому Уиткомбу — профессору, который подменял его все эти дни. Должно быть, тот уже нашёл в его кабинете оставленные домашние работы и проверил. Или ещё нет. Возможно, стопка так и лежит на краю стола — там, где он оставил её перед тем, как Диппет сопроводил его в учительскую к Себастиану. Третий курс, четвёртый, пятый. Эссе Макгрегора поверх остальных — «Пределы обратимости». Он так и не прочитал даже первые страницы. После приезда Рупрехта всё случилось слишком быстро: разговор, письмо в Министерство, совы, камин, сборы, дорога. Мысль была нелепой и совершенно не к месту. На самом деле ничего страшного не случится, если Том их не заметит: работы подождут ещё немного. До середины января. Через неделю он должен вернуться в Хогвартс. Подняться по знакомой лестнице, открыть кабинет, приготовить материал к занятиям. Выслушать Макгрегора после урока. Сделать замечание третьекурсникам, которые вечно забывали, что игольницы не должны дышать. Сесть за ужин между мадам Боссе и Пенфолдом. Отвечать на вопросы Диппета. Жить дальше. Как раньше. Как будто ничего не произошло. Как будто он не приехал в Бельгию для того, чтобы помочь поймать Геллерта. Как будто не согласился стать тем, кого в протоколах наверняка назовут посредником, а в более честном разговоре — приманкой. Оставаться в комнате ещё хоть минуту становилось невыносимо. Сдёрнув пальто с вешалки, Альбус дважды обмотал шарф вокруг шеи, затем, подумав, подтянул выше, почти до подбородка. Ткань пахла дымом, гостиничным мылом и слабым следом лаванды от бельевого шкафа. Перед выходом он проверил карманы: палочка, часы, носовой платок и несколько монет. Гостиница, которую ему сняли, была магловской. Так решил Хейл. Магические постоялые дворы в Антверпене, по словам Себастиана, отслеживались в первую очередь, и потому их расселили в местах, где вероятность столкнуться с людьми Геллерта оставалась минимальной. Название отеля было французским, но хозяин говорил с постояльцами то по-немецки, то по-фламандски, а с англичанами — на выученном за годы торговли сносном английском. Здание стояло недалеко от набережной на улице, где лавки на первых этажах ещё не оправились после праздников: в одной витрине оставались еловые ветки, уже потемневшие на концах; в другой висели фарфоровые ангелы и бумажные звёзды, которые никто не спешил убирать. От гавани тянуло сырым ветром. Снаружи, должно быть, было неприятно — мокрый камень под ногами, речной холод, от которого слезятся глаза. И всё же это казалось лучше, чем ещё минуту слушать, как тикают часы на каминной полке. Альбус запер номер и спустился по лестнице. На втором этаже горничная несла стопку полотенец и при виде него поспешно прижалась к стене, пропуская. Он кивнул ей, она ответила по-французски и скрылась за поворотом. Внизу через стеклянные двери виднелась улица: серый день уже начинал темнеть, хотя до вечера оставалось далеко. У стойки портье пожилой мужчина с безукоризненно зачёсанными седыми волосами что-то записывал в большой регистрационной книге. На полке за его спиной висели ключи с латунными бирками: некоторые тихо позвякивали от сквозняка, когда дверь приоткрывалась. Рядом стояла высокая кадка с пальмой, явно страдавшей от местной зимы. Листья по краям подсохли и свернулись, но кто-то всё равно протирал их от пыли: на зелёной поверхности остались следы влажных полос. Альбус уже направился к выходу, когда услышал своё имя. — Альбус. Он обернулся. Себастиан Рупрехт стоял у бокового столика, где обычно оставляли утренние газеты. На нём было тёмное пальто с поднятым воротником. Трость с серебряным набалдашником опиралась на край стола, и по тому, как Себастиан перенёс вес на здоровую ногу, Альбус понял, что тот стоял здесь уже не первую минуту. Лицо у него выглядело усталым, но собранным; на щеках остался слабый румянец с улицы. — Добрый день, — сказал он по-английски. Потом, чуть внимательнее всмотревшись, добавил: — Ты куда-то собираешься? Альбус замедлил шаг, ему не хотелось, чтобы голос выдал раздражение, которого Себастиан не заслуживал. — А, здравствуй. Да… хотел немного пройтись. — На набережную? — Наверное. — Не возражаешь, если я присоединюсь? Себастиан взял со столика шляпу и подошёл к Альбусу. Он хромал сильнее, чем на переговорах. Правая нога сегодня, очевидно, слушалась хуже. И всё же в нём оставалась стать, которую увечье не смогло отнять. Себастиан был почти одного роста с Геллертом — высокий, широкоплечий и с той сдержанной плотностью движений, которую не разрушали ни трость, ни заметная неловкость походки. Он просто стал медленнее. Не меньше. Альбус невольно опустил взгляд. — Но ты… Он не договорил. Слова прозвучали бы грубо в любом виде. Себастиан проследил за его взглядом и, кажется, удивился. — Пусть я и не в лучшей форме, гулять ещё не разучился, — сказал он. — Если ты, конечно, не спешишь. Спешить было некуда. Именно это и делало всё невыносимым. Альбус хотел отказаться: сослаться на усталость, на необходимость побыть одному, на любую из тех причин, которые звучат достаточно убедительно, чтобы собеседник сам передумал. Идти куда-либо с Рупрехтом сейчас не хотелось. С другой стороны, оставшись один, он снова вернулся бы к тем же мыслям. К комнате, к ресторану, к вечеру, который всё приближался, не требуя его согласия. Возможно, чужое присутствие было неплохим вариантом. — Да, конечно, — ответил Альбус наконец. — Я плохо знаю город, так что собирался просто идти прямо. — Превосходный план, — одобрил Себастиан. Он водрузил шляпу на голову, и они покинули гостиницу. День выдался ясный; солнце стояло низко, пробиваясь между крышами, и от этого дома по обеим сторонам улицы казались вырезанными из серого камня, обведённого жёлтой кромкой света. Холод всё равно держался в воздухе, особенно там, где переулки открывались реке. Над мостовой поднимался пар: от лошадиных боков, от решёток у подвальных кухонь, от дыхания прохожих, быстро исчезавшего в прозрачной синеве. Где-то со стороны гавани протяжно откликнулся корабельный гудок. За ним последовал другой — ниже, глуше, будто из-под воды. Город на мгновение дрогнул этим далёким звуком и снова вернулся к будничному шуму. Они двинулись вниз, к воде. Альбус сразу убрал руки в карманы пальто. Пальцы были холодные, и он сжал их в кулаки, чувствуя под подушечками гладкий край часов и сложенный носовой платок. Себастиан, напротив, прижал трость локтем к боку и принялся натягивать перчатки — сначала левую, потом правую, долго расправляя кожу у каждого пальца. Альбус невольно сбавил шаг. Себастиан ничего не сказал, только коротко кивнул, когда справился, и они пошли дальше. Первые несколько минут прошли в неловком молчании. Они миновали бакалейную лавку, откуда пахло кофе, селёдкой и хлебом; прошли мимо узкого дома с вывеской портного, в витрине которого стоял манекен в тёмном сюртуке, слишком нарядном для этой улицы. Потом дорога начала понемногу уходить вниз. Воздух стал более влажным, и между домами показалась полоска серой воды, над которой торчали мачты и железные конструкции портовых кранов. — Нервничаешь? — спросил Себастиан. — Немного, — соврал Альбус. — Немного? Я вот... всю ночь не спал. Альбус посмотрел вперёд, на человека с велосипедом, который выехал из бокового переулка и едва не столкнулся с возчиком. Тот выругался; велосипедист, не замедлившись, что-то крикнул в ответ и скрылся за углом. Звонок ещё несколько раз тонко тренькнул в воздухе. — Я тоже. Себастиан кивнул, будто именно этого и ожидал. На какое-то время они снова замолчали. Трость негромко ударяла по камню в свой собственный ритм: шаг, стук, шаг, короткая пауза. — Альбус, — произнёс он, — прости, что лезу не в своё дело, но с нашей первой встречи мне хотелось спросить тебя кое о чём... Альбус почувствовал, как внутри всё замерло. Себастиан не сразу продолжил. Он обошёл выбоину на мостовой, чуть поморщился, когда пришлось перенести вес на больную ногу, и только потом снова заговорил: — Тогда, в Вене… Что между вами произошло? Альбус остановился не сразу, но шаг замедлился сам собой. — Вы ссорились, — продолжил Себастиан. — Я слышал не всё. Не пытался слушать, если это имеет значение. Но видел достаточно. Он выбежал следом за тобой так, будто речь шла не о простой размолвке. Для Геллерта это… нехарактерно. Он не из тех, кто бежит за человеком по улице, особенно когда знает, что за ним могут наблюдать. И то, как он пытался тебя остановить… Он осёкся, подбирая более осторожные слова. — Я тогда подумал, что он сделал что-то серьёзное. Такое, что сам ещё не успел понять. Если вопрос слишком личный... Я не стану настаивать. Альбус смотрел в сторону маленького рыбного рынка, до которого оставалось едва ли сто метров. На мгновение перед ним возникла совсем другая улица: венский вечер, порванный ремень чемодана, камень стены, светлые волосы, собственный голос: сиплый и чужой. Он заставил себя отвернуться от этого воспоминания. — Да, — сказал он коротко. — Это личное. И я не хотел бы обсуждать это с кем-либо. — Понимаю. Извини. Себастиан принял ответ спокойно. Слишком спокойно, чтобы в нём можно было увидеть обиду или любопытство, которому отказали. Но через несколько шагов он всё же добавил: — Тогда позволь спросить иначе. Ты хотя бы простил его за это? Альбус резко остановился. Себастиан тоже замер, чуть впереди, и медленно обернулся. Ветер с реки тронул поля его шляпы, и ему пришлось придержать её рукой. Альбус смотрел на него внимательно, почти холодно. Ответ напрашивался резкий: это не твоё дело; ты не имеешь права туда лезть. Но ни одно из этих возражений не вышло наружу. Может быть, потому что в голосе Себастиана не было праздного интереса — только осторожная попытка понять увиденное много лет назад. Альбус первым отвёл взгляд и двинулся дальше. — Я бы не остался с ним, если бы было иначе. Вопросы выбили его из равновесия сильнее, чем он хотел признать. Рупрехт никогда не казался человеком, который без нужды лезет под кожу. В Вене он был наблюдателем, потом — почти союзником, затем — тенью на краю их истории. Даже сейчас, спустя пятнадцать лет, он держался осторожно. И всё же он спросил об этом. Альбус почувствовал неловкость — не только за саму тему, но и за то, что ему пришлось ответить. За то, что чужой человек, пусть даже этот чужой когда-то помог им обоим, коснулся места, которое он сам годами обходил. Он решил сменить разговор раньше, чем Себастиан подберёт следующий неудобный вопрос. — Ты вечером тоже будешь там? — Не внутри здания, — ответил тот. — Мы будем снаружи. Слишком близко мне нельзя появляться. Моё присутствие станет для него верным признаком, что его ждут. — Думаешь, он не знает? — Геллерт не дурак, — сказал Себастиан. — Он наверняка допускает ловушку. Вопрос только в том, сочтёт ли её достаточно опасной, чтобы не прийти. — Понимаю... Они вышли к широкой улице, которая упиралась в набережную. У причалов стояли суда — тёмные корпуса, канаты, бочки под брезентом. Рабочие перегружали ящики с телеги на платформу; один из них пел себе под нос, негромко и фальшиво. Над дальним берегом тянулся тёмно-серый дым. — Почему предыдущие разы провалились? — спросил Альбус. Себастиан на мгновение прикрыл глаза, словно перебирал в памяти слишком длинный список. — Всё просто. Плохая подготовка. Переоценка собственных сил. Недооценка того, с кем они имеют дело. В основном этим грешили службы безопасности — французская, австрийская, иногда местные отделения, когда действовали без согласования. Каждый раз кому-нибудь казалось, что достаточно перекрыть пару портальных линий, выставить авроров у заднего выхода и посадить в зал двух информаторов. А потом выяснялось, что Геллерт знал план раньше, чем его утвердили. — И только это? — Нет, он почти никогда не бывает один. Даже когда выглядит одиноким. В его кругу есть опасные люди, Альбус. Не просто преданные. Преданность сама по себе ещё не делает человека страшным. Но рядом с ним достаточно тех, кто не признаёт ни правил, ни пределов, ни той черты, за которой средство уже перестаёт отличаться от преступления. Альбус посмотрел на воду. — И почему в этот раз, по-твоему, получится? Они подошли к парапету, и Себастиан остановился, давая ноге передышку. Одной рукой он опёрся на трость, другой поправил перчатку у запястья. — Потому что не может не получиться, — сказал он наконец и тут же кашлянул, словно сам услышал, как это прозвучало. — Бельгия — маленькая страна. Сегодня к шести вечера над ней начнут сходиться удерживающие чары. Не один купол — целая система. Внутренний контур по основным городам, внешний — вдоль границ. Его будут держать не только бельгийцы. Нидерланды, Франция, Люксембург подключаются почти одновременно. Германия официально отказалась помогать, но у восточной линии выставлено больше людей, чем когда-либо. — А море? — Перекрыто отдельно. Порты, маяки, магические проходы, все известные точки неофициальной трансгрессии. Часть авроров уже на местах, часть войдёт в сеть ближе к вечеру, чтобы не привлекать внимания. Вырваться отсюда будет почти невозможно. Не без заранее подготовленного выхода, а мы последние два дня проверяли именно их. — Почти, — повторил Альбус. Себастиан бросил на него быстрый взгляд. — Я не люблю обещать абсолютное. — Кто всё это продумал? — Я. Рупрехт сказал это без гордости. Скорее с неловкостью человека, которому пришлось подписать собственное имя под чем-то слишком тяжёлым. — А кто руководил этим в прошлые разы? — Главы безопасности Франции и Австрии. — Ясно. И действительно стало яснее. Если план составлял Себастиан, сомневаться в том, что продумано почти всё, было трудно. Он не принадлежал к людям, которые успокаиваются громкими словами и красивыми схемами на карте. В нём всегда была неприятная точность, но и Геллерт не уступал ему в этом. Разве что его расчёты рождались из другого источника — не из осторожности, а из дерзости, из той блестящей, почти безумной веры, что любое ограничение существует лишь до тех пор, пока он не нашёл способ его переломить. Поймать его, судить, закрыть где-нибудь под землёй — всё это звучало убедительно только за столом переговоров. Там были документы, клятвы, министры, подписи, магические формулировки, которые должны были удержать их мир от распада. Но кого именно они собирались судить? Не убийцу в простом и ясном смысле. Не человека, пойманного рядом с окровавленным телом. Геллерт стал причиной слишком многих смертей, вдохновителем, центром притяжения для тех, кто хотел жечь, ломать и называть это очищением. Его слова открывали двери, за которыми другие поднимали оружие. Его идеи давали оправдание тем, кто давно искал повод. И всё же между причиной и рукой, между приказом и восторженной толпой, между человеком и созданным им пожаром оставалось пространство — опасное, серое, юридически скользкое. Альбус слишком хорошо понимал, почему министрам проще было бы обойтись без суда. Мёртвый Геллерт избавил бы их от необходимости доказывать то, что все и так знали. Внутри всё снова сжалось. Ему захотелось уйти. Не в гостиницу — дальше. Прочь из Антверпена. В Лондон, в Эдинбург, в Хогвартс — в любую точку, где не нужно стоять у чужой реки и обсуждать, насколько тщательно подготовлена клетка для человека, которого он однажды любил так сильно, что сам перестал отличать спасение от преступления. Желание было почти физическим: сделать шаг назад, достать палочку, исчезнуть до того, как Себастиан успеет произнести его имя. Но он остался на месте. — Прости меня, — сказал Себастиан. Альбус повернулся к нему. — За что? Собственный голос прозвучал растерянно. Он ожидал продолжения разговора о чарах, о границах, о вечернем плане, но не этого внезапного поворота, не этого тихого «прости». Себастиан смотрел на воду. — За то, что пришёл к тебе. За то, что вынудил помочь. Я могу сколько угодно говорить о долге, о войне, о количестве жертв, но это не меняет сути. Я знал, на что давлю. Знал, какие слова выбирать. Знал, что ты не сможешь просто закрыть дверь, если я скажу, что остаётся шанс избежать катастрофы. Альбус хотел возразить, но Себастиан поднял ладонь. — Дай договорить. Тебе, вероятно, понадобились годы, чтобы снова начать жить без него. Не существовать рядом с воспоминанием, а именно жить. Я видел твой кабинет в Хогвартсе. Видел, как на тебя смотрел Диппет. Видел, что у тебя есть место, где ты наконец стал не частью его истории, а самим собой. И всё равно я пришёл и попросил тебя всё это открыть заново. Он помолчал. Ветер ударил с реки, резкий и влажный; Себастиан чуть поёжился, но не отступил от парапета. — К сожалению, у нас почти не осталось вариантов. Если это разрастётся дальше, мы получим не серию столкновений, а войну на годы. Может быть, на десятилетия. Министерства пока делают вид, что контролируют положение, но это неправда. Границы уже не держат идеи. Страх — тем более. Если его не остановить сейчас, потом мы будем только считать мёртвых и спорить, кто первым ошибся. Альбус слушал молча. Гнев не приходил. Возможно, он слишком для него устал. Возможно, Себастиан сказал вслух именно то, что Альбус и сам понимал с той минуты, как увидел его в учительской: это было манипуляцией. Но не ложью. — Себастиан, — произнёс он наконец, — я согласился сам. Рупрехт повернул голову, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде благодарности. — Это правда. — И я не ребёнок, которого можно привести куда угодно, если подобрать правильные слова. — Нет, — согласился Себастиан. — Не ребёнок. Снова налетел ветер. На этот раз холод прошёл между воротником и шарфом, заставив Альбуса вздрогнуть. Себастиан поморщился, сильнее опираясь на трость, и кивнул через дорогу, где под зелёным навесом виднелась вывеска кафе. — Там, кажется, неплохое место, — сказал он. — По крайней мере, внутри должно быть теплее. Не желаешь немного посидеть? — Да. Пожалуй. Они медленно перешли улицу: дождались, пока мимо прогрохочет телега с бочками, затем миновали трамвайные рельсы, блеснувшие на солнце, и направились к навесу. У самой двери Альбус задержался на секунду, пропуская Себастиана вперёд.