Пусть только ветер знает наши мысли

Витлоф с беконом принесли на маленькой сковородке — шипящий, маслянистый, с тёмными подпалинами на краях листьев. Соус, судя по цвету, был замешан на сливках и горчице. Флориан де Винтер подцепил вилкой один из плотных желтоватых свёртков, подул на него и отправил в рот. За окнами таверны рано темнел вечерний Антверпен. Январский воздух стягивал стёкла тонкой матовой плёнкой; с улицы тянуло влажным холодом и запахом угля. Где-то за ближайшими домами начинались пути Центрального вокзала, и время от времени сквозь гул посетителей прорывался отдалённый металлический визг поездов. В углу гудел камин, и дрова потрескивали, разбрасывая искры на чугунную решётку. У стойки, кто-то громко спорил с барменом — судя по всему, о цене доставки. Бармен слушал с каменным лицом, вытирал кружку и терпеливо ждал, когда поток слов иссякнет. На деревянных полках за его спиной теснились бутылки: портвейн, виски, несколько сортов ликёров, а вдоль нижней полки выстроились коричневые глиняные кружки. Элеанор Блэквуд сидела напротив и смотрела на тарелку Флориана с таким выражением, будто тот совершал нечто сомнительное. — Как ты это ешь? — спросила она наконец. Он поднял на неё взгляд. — Ножом и вилкой. — Я заметила. — Тогда вопрос кажется излишним. Его собеседница чуть прищурилась. На переговорах она почти не менялась в лице, и это поначалу раздражало Флориана больше, чем открытая враждебность французов. Слишком внимательная. Слишком молчаливая. Она почти не вступала в спор, но записывала каждое чужое слово с невероятной дотошностью. Здесь, без министра Хейла, без переводчиков и секретарей, её сдержанность казалась менее служебной и куда более опасной. — Оно же горькое, — сказала она. — Сначала так кажется. — А потом? Флориан отрезал ещё кусок. На этот раз попался самый плотный край, где сыр запёкся до коричневой корки. — Потом тоже, если повар не умеет обращаться с витлофом. Здесь, должен признать, не умеет. Она посмотрела на собственную тарелку. Перед ней лежал нетронутый кусок рыбного пирога: из разлома медленно выходил пар, пахнущий луком и белым перцем. Элеанор заказала его почти без интереса, и, кажется, только чтобы хозяин перестал стоять над столом и перечислять ей все блюда. Пиво она тоже почти не тронула. На тёмной поверхности в стакане уже исчезла пена. — У моей бабушки он получался иначе, — добавил Флориан. — Мягче. Она долго держала его в масле, пока горечь не уходила. Потом заворачивала в ветчину, заливала соусом и ставила в печь. Сыр должен схватиться сверху, а не утопить всё остальное. — Она была из этого города? — Нет. Из Гента. — Не так далеко отсюда. — Да, достаточно близко... — И как она оказалась в Вене? — последовал следующий вопрос. Флориан потянулся к стакану, сделал глоток и поставил его точно на влажный круг, блестевший на столешнице. — Встретила моего деда. — Понятно. В этом её «понятно» было слишком мало любопытства и слишком много выводов. Флориан не любил, когда из его слов делали заключения быстрее, чем он успевал понять, что именно сейчас выдал. За последние дни он уже привык видеть её в переговорной: тёмное платье строгого покроя, закрытая шея, волосы, собранные без единой выбившейся пряди, перо в пальцах. Её присутствие казалось почти техническим — помощница при британском министре, наблюдатель, человек для записей и уточнений. Теперь же, в шумной таверне у вокзала, это впечатление рассыпалось. Здесь она была не для записей. И не из вежливости. — Ты думаешь, всё получится? — спросил Флориан, отложив приборы. Элеанор выпрямилась и поправила вырез платья. За её плечом официантка несла к соседнему столу поднос с двумя кружками и миской тушёного мяса; пар поднимался густо, на секунду закрыв лицо Блэквуд, как занавес. — Должно получиться. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у нас есть. — Блестяще. Теперь я понимаю, почему Хейл держит тебя при себе. — Хейл держит меня при себе, потому что я умею отличать риск от паники. — А сейчас? — Сейчас риск. — Удобное слово, — усмехнулся Флориан. — А что будем делать с клятвой? Она подняла на него взгляд. Разговор за соседними столами не стал тише, но Флориану вдруг показалось, что между ними возникло пустое пространство, в которое не попадал ни один посторонний звук. Даже далёкий шум вокзала на мгновение отступил. — Ты сам лучше меня знаешь, что нам придётся сделать, Флориан. — А если министры узнают… — Поэтому мы здесь с тобой сегодня одни, — она чуть подалась вперёд. — И, как ты можешь заметить, ни я, ни ты непреложным обетом себя не связывали. Министрам знать всего не обязательно... Флориан, наоборот, откинулся на спинку стула. Мимо проскользнул работник таверны — широкий мужчина в кожаном фартуке, с рукавами рубашки, закатанными до локтей. Он тащил деревянный ящик, в котором тесно стояли бутылки. Стекло было тёмным, почти чёрным; на плечиках осела серая пыль, а пробки поблёскивали свежим сургучом. У стойки он слишком резко поставил ящик, и бутылки отозвались звонким, нервным перестуком. Хозяин что-то рявкнул ему по-фламандски — тот буркнул в ответ и вытер ладонь о фартук. — De Koninck, — произнёс Флориан, глядя на этикетки. — По крайней мере, с пивом им пока везёт больше, чем с кухней. Элеанор проследила за его взглядом, потом снова посмотрела на него. — Ты сомневаешься. — Я осторожен. — Нет. Сейчас ты именно сомневаешься. — Ты правда думаешь, что это сработает? Этот Альбус? — Уверена. — Уверена, — повторил он. — После недели знакомства? — После недели наблюдения. — Разница существенная? — Огромная. Рупрехт точно не ошибся в своих предположениях, — добавила она поспешно. Флориан усмехнулся. — Рупрехт ошибался и раньше. — Но не в нём. Несколько секунд они молчали. За стойкой снова звякнули бутылки. Пламя в ближайшей лампе коротко дрогнуло. Где-то совсем близко, за стеной, прошёл поезд; половицы под ногами едва заметно отозвались, и тёмное пиво в стакане Флориана качнулось, оставив на стекле неровный след пены. Он смотрел на Элеанор и пытался понять, в какой именно момент этот разговор перестал быть частью служебной встречи. — Значит, мы засылаем его туда как приманку, — произнёс он наконец. — И надеемся, что Грин-де-Вальд забудет обо всём, чтобы наши люди успели сомкнуть контур. — Он сам согласился ею быть, — ответила Элеанор. — Не драматизируй. — Это не драматизация. Я уточняю... — Последние шесть лет его пытались перехватить всеми возможными способами. На границах, на закрытых встречах, на выступлениях. В Берлине, в Праге, в Марселе. Ставили противотрансгрессионные завесы, перекрывали портальные линии, подменяли маршруты, заманивали через людей, которым он якобы доверял. И всякий раз он уходил раньше, чем ловушка успевала захлопнуться. Она говорила негромко, но чем спокойнее становился её голос, тем сильнее Флориан чувствовал напряжение. — Мы потеряли много людей, — добавила она. — Слишком много. Флориану хотелось ответить сразу — что знал эти отчёты, что сам подписывал несколько распоряжений, что Австрия тоже хоронила своих, — но вместо этого почему-то сказал другое: — Я слышал про твоего отца и брата. Тогда, в Париже… — Достаточно. Она не повысила голоса. Только чуть подняла ладонь коротким, почти небрежным движением, словно отодвигала от себя тарелку с неподходящим блюдом. Но подбородок вздёрнулся, и тень от лампы резче легла под скулы. Флориану пришлось замолчать. Неловкость оказалась неожиданной и почти неприятной. Обычно он знал, что нужно сказать, когда уступить и когда задеть собеседника ровно настолько, чтобы тот выдал больше, чем собирался. Разговор был для него почти такой же дисциплиной, как работа с документами: в нём существовали порядок, напор, отступление, пауза. С Элеанор Блэквуд этот порядок почему-то всё время нарушался. Они познакомились меньше месяца назад, и сначала она показалась ему всего лишь одной из тех безупречных министерских женщин, которых Британия умела выращивать особенно искусно: сдержанная, осторожная, полезная, незаметная до тех пор, пока не выяснялось, что именно она держит в руках половину переписки. Затем, что она помнит каждую сказанную за столом фразу и не боится поправлять Хейла при посторонних. — Я не хочу обсуждать это сегодня, — сказала она уже тише. — Понимаю. — Нет, не понимаешь. Спорить он не стал. — Всё, что нам нужно, — продолжила она, — это пошатнуть его равновесие и задержать. На несколько минут, может быть, меньше. — Очень скромная цель. — Самая реалистичная. — И ты считаешь, что присутствие Дамблдора завтра вечером даст нам эти минуты? — Да. — И почему же? — Потому что Геллерт Грин-де-Вальд обязательно попытается его достать, — она чуть наклонила голову. — Я изучала его. Его характер, его реакции, его слабости. Дамблдор бросил его десять лет назад. Хладнокровно. Без объяснений. А теперь Грин-де-Вальд увидит, что тот не просто оказался там, а помогает нам. Сознательно. Добровольно. Помогает заманить его в ловушку. Для него это будет предательством. Зная его импульсивность, он не сдержится, даже если почувствует опасность. Он всё ещё любит его. И это то, что нам нужно. Флориан смотрел на неё и в который раз удивлялся тому, как легко она отделяла эмоции от целей. Как будто человеческие чувства были для неё просто переменными в уравнении. — А что, если Альбусу удастся уговорить его сдаться? — спросил он. Элеанор резко отвернулась. В глазах вспыхнуло раздражение. — Ты сам-то веришь в этот бред? — её голос повысился, и несколько посетителей встревоженно обернулись, но она не обратила на это внимания. — Хватит тратить моё время. Мы это уже обсуждали. Этот ублюдок не будет спокойно сидеть в тюрьме и читать книжки! Флориан поспешно вынул палочку — движение было коротким, почти неуловимым — и над ними повисла тонкая, едва заметная завеса. Звуки вокруг стали глуше, будто их обоих поместили под стеклянный колпак. — Тише… — он положил палочку на стол. — Я к тому, что мы должны быть до конца уверены в том, что собираемся сделать. Ты же знаешь, я на твоей стороне. Он протянул руку и осторожно коснулся её пальцев, лежавших на столе. Ждал, что она отстранится: она всегда так делала, когда он пытался сократить дистанцию. Но на этот раз Элеанор не убрала ладонь. Наоборот — пальцы её сжались, коротко и крепко, отвечая на его прикосновение. — Я ждала шесть лет, — сказала она, и голос её стал хриплым, почти неузнаваемым. — Не смей жалеть его. — Нет, я не… Флориан попытался оправдаться, но она не дала ему договорить. — Если бы он, — она кивнула куда-то в сторону, будто показывая на невидимую фигуру за окном, — не помог ему удрать пятнадцать лет назад, ничего бы этого не было сегодня. Ни надвигающейся войны. Ни смертей. Ни моего отца, ни брата... Элеанор замолчала. Пальцы её всё ещё сжимали его руку, но взгляд ушёл куда-то вглубь — туда, где, должно быть, стояла та самая картина, которую она носила с собой все эти годы. — Дамблдор, — продолжила она, — развязал войну в тот день, когда помог Геллерту сбежать от австрийского правосудия. Он знал, что делает. Знал, кому помогает. И не остановился. Так что не смей мне говорить о жалости. Он не заслужил жалости. Ни он — она снова кивнула в сторону окна, — ни тот, кого мы собираемся поймать. Завтра вечером он будет там. И мы сделаем то, за чем приехали. Флориан молчал и только смотрел на неё — на тени под глазами, которых не было месяц назад, на сжатые губы, на пальцы, снова сомкнувшиеся в кулак, — и понимал, что спорить бесполезно. Он поднял бокал, сделал глоток. Пиво окончательно согрелось и стало горьким, почти неприятным. Но он допил его до дна, поставил на стол и подозвал официанта, чтобы попросить счёт.