Самую малость

      

* * *

Переступая порог чужой комнаты, Хёнджин не может отделаться от стойкого, назойливого ощущения, что совершает ошибку. Дело даже не в том, чем он планирует здесь заняться. Ему не впервой оказываться в квартире едва знакомого человека ради того, чтоб потрахаться, но они с Минхо знакомы не первый год и что-то ему подсказывает, что этот раз будет отличаться от всех предыдущих. Хотя бы если судить по тому, насколько неистово чужой взгляд врезается ему меж лопаток. Мягкий свет от настольной лампы разгоняет вечерний полумрак. Хёнджин воровато осматривается, останавливаясь посреди комнаты. Цепляет глазами широкую кровать, заправленную тёмным покрывалом, большой книжный шкаф, тянущийся заставленными полками вдоль стены, несколько узеньких этажерок с дисками и виниловыми пластинками. Он хмыкает, обращая внимание на то, что вся комната оформлена преимущественно в приглушённых тонах, что создаёт атмосферу какого-то странного, располагающего уюта. Ничего лишнего, никаких кричащих акцентов и избыточного антуража. Делая ещё несколько шагов, Хёнджин останавливается у рабочего стола, на котором аккуратно сложены конспекты, учебники по ядерной физике, чёрный макбук новейшей модели, и оборачивается, с удивлением обнаруживая, что Минхо наблюдает за ним, привалившись плечом к дверному проёму и сложив руки на груди. Чувствуя не пойми откуда взявшееся смущение, от которого в щеках начинает покалывать, Хёнджин спрашивает: — Ну и что дальше? — стараясь при этом звучать настолько равнодушно, насколько возможно. На чужих губах появляется лёгкая самодовольная ухмылка, в тёмных глазах играют отблески тусклого свечения, похожие на всполохи огня, и Хёнджин нервно сглатывает, рефлекторно подаваясь назад, когда Минхо легко отталкивается от стены и приближается к нему размеренным, решительным шагом. — Я собираюсь принять душ, — объявляет тот, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки, прежде чем снять футболку. Хёнджин заторможенно моргает, не успевая среагировать вовремя. С его губ срывается порывистый вздох, и волна ощутимого, горячего жара захлёстывает его с головой, агрессивно перебрасываясь с лица прямо на шею. В контрастном противостоянии света и тени чужая фигура кажется настоящим искусством. Венцом творения, высеченным гениальным мастером из самого лучшего камня. Резкие контрасты очерчивают его золотистую кожу, выпуклости бугристых, тренированных мышц, выступы вен, тёмные соски и аккуратную дорожку волос, тянущуюся вниз от пупка и ныряющую под пояс джинсов. Мощная мужественная шея плавно переходит в крепкие плечи и широкие кисти, а те — в большие грубые ладони и узловатые пальцы, что обещали довести его сегодня до трёх оргазмов безо всякой иной стимуляции. Судорожно уводя в сторону взгляд, Хёнджин из последних сил старается сохранить невозмутимость и не позволить Минхо увидеть, какой эффект он уже на него произвёл, столь мало как раздевшись по пояс. Однако ему хорошо известно, что Минхо читает его, будто открытую книгу. Испуская тихий смешок и оставляя футболку на спинке рядом стоящего кресла, тот спрашивает: — Не желаешь составить мне компанию? Ну конечно, думает Хёнджин невпечатлённо. Куда же без чёртовых клише. Закатывая глаза и поворачиваясь к Минхо спиной, он с нарочито скучающим видом хватает первый попавшийся учебник, пролистывает тот до конца, не вглядываясь в содержимое, лишь бы хоть как-то себя заземлить и занять дрожащие руки, а после бросает через плечо: — Не в этой жизни, — хотя воображение против воли рисует в голове картинку их тел, предающихся всем известным грехам в плотных облаках пара под струями горячей воды. От будоражащей мысли где-то в горле подскакивает пульс. — На твоём месте я бы не зарекался, — чужой хриплый смех прошивает позвоночник каким-то мощным, вибрирующим импульсом, и Хёнджин судорожно прикусывает губу, когда чувствует, как Минхо прижимается вплотную к его спине, как обжигает горячим дыханием чувствительную кожу под его собранными в небрежный хвост волосами, как бьётся сердцем прямо ему под лопатку, укладывая одну руку ему на бедро и вытягивая вторую на уровне его головы, чтоб сложить снятые ранее часы на подвесную полку. В основание плеча, где ворот свободной светлой рубашки съезжает чуть вбок, ложится влажный, смазанный поцелуй, заставляющий вздрогнуть и невольно отвести голову в сторону для лучшего доступа. Хёнджин чувствует, как Минхо улыбается, целуя ещё раз за ухом. — Я скоро. А после его рука исчезает вместе с жаром его горячего, тяжёлого тела, и Хёнджин неловко пошатывается на ослабевших ногах, ощущая, как в горле и в груди внезапно становится тесно. Он встряхивает головой, ругая себя за столь явную слабость. Минхо не должен знать о том, как много власти имеет над его сознанием и его сердцем, иначе живым Хёнджину отсюда точно не выбраться. Всё происходящее в целом смахивает на поразительно реалистичную фантазию — одну из тех, которым он предаётся редкими одинокими ночами — и это не на шутку пугает, ввергая в раздрай от понимания необходимости постоянно оставаться начеку, чтобы ненароком не подставиться и не сделать этот факт общественным достоянием. Шум воды, доносящийся из-за двери ванной комнаты, вклинивается в поток его мыслей, заставляя очнуться. Он возвращает учебник на место, мажет взглядом по остальному содержимому полки, прогуливается до широкого, почти панорамного окна, а после движется к кровати, проезжаясь кончиками пальцев по мягкому, приятному на ощупь покрывалу. От мысли о том, что именно Минхо будет делать с ним на этом покрывале, внизу живота завязывается тугой узел, а в затылок стреляет противоречивое желание ринуться к выходу и никогда не пересекаться с Минхо вновь, даже если он знает, что эта ночь забудется так же, как и сотни других ночей. И что наутро Минхо наверняка даже не вспомнит, кто грел его постель накануне. Хёнджин пытается убедить себя, что ему всё равно. Нервное, томительное ожидание заставляет его метаться из одного угла комнаты в другой в попытке скоротать время. В конце концов он проявляет чуть большее любопытство и заглядывает в гардероб, придирчиво осматривая многочисленные вешалки с рубашками, футболками и куртками. Одна особенно привлекает его внимание, и он тянется к ней, воровато оглянувшись через плечо. Это та самая куртка, в которой Минхо пришёл сегодня в университет, вынудив весь поток пускать на себя слюни. Чёрная грубая кожа приятно тяжелеет в руках. Смолистый запах ударяет в ноздри, и Хёнджин принюхивается ко внутреннему шву, улавливая ещё не выветрившийся аромат сигарет и одеколона, раскрывающегося чем-то древесным и свежим. Невольно облизывая губы, он позволяет себе ненадолго затеряться в этом дурмане, после чего откладывает вешалку и примеряет куртку на себя. Большое, вытянутое в пол зеркало отражает его фигуру, тонущую в косых лучах приглушённого света. Куртка явно ему велика — Минхо ниже, но шире и крепче во много раз — однако не выглядит на нём несуразно. Совсем наоборот. Хёнджин вертится перед своим отражением, пытаясь рассмотреть себя под разными углами, укладывает руки в карманы и запахивает полы, а потом, удовлетворённо хмыкнув, возвращается в комнату, где усаживается на край у изножья кровати, складывает ногу на ногу и упирает ладони в матрас позади, откидываясь на выпрямленных руках. Как раз в этот момент дверь ванной распахивается, являя на пороге Минхо — с мокрыми, падающими на глаза волосами, всё ещё голого по пояс, но сменившего джинсы на серые домашние штаны. Хёнджин невольно задерживает дыхание, следя за тем, как тот щёлкает выключателем, оставляя дверь приоткрытой, и перекидывает полотенце через плечо. — Тебе идёт, — чужие губы вновь кривятся в ухмылке. Минхо подходит ближе, возвышаясь над ним, бросает полотенце на кровать подле его бёдер и цепляет пальцами его подбородок, заставляя вскинуть на себя влажный, помутневший взгляд. — Даже жаль, что придётся тебя раздеть, — от жаркого шёпота внутри разгорается пламя, а потом Минхо смещает пальцы чуть выше, продавливая уголок его губ, которые послушно раскрываются, готовые принять всё, что тот может ему предложить. Глаза Минхо мерцают чем-то зловещим, чем-то первобытным, похожим на голод и желание растерзать его, разорвать на куски и обглодать до самых костей, и Хёнджин чувствует, как его грудь тяжело вздымается от предвкушения. — Хотя, может, мне следует оставить тебя в ней? Только представь, каким красивым ты будешь, когда я с тобой закончу, — подушечка большого пальца проталкивается внутрь, проезжается по ряду зубов, погружаясь всё глубже в животрепещущий жар, пока не ложится ему на язык. — Грязным. Мокрым, — перечисляет Минхо. — Дрожащим в одной моей куртке. На моей кровати и с моими следами на теле. Хёнджин сжимает покрывало в ладонях, плавясь под чужим пристальным взглядом, словно выгорающая свеча, и с готовностью раскрывает рот шире, когда Минхо вынимает палец и наклоняется к нему, уверенно прихватывая за горло. Несколько мгновений они дразнят друг друга, задержавшись на расстоянии в несколько миллиметров. Хёнджин не отводит глаз и старается даже не моргать, чувствуя, как от хватки на шее кислорода поступает всё меньше и как его дыхание становится частым, надрывным, отвечающим чужому — такому же шумному и нетерпеливому. Минхо влажно сопит, сталкиваясь с ним носами, нагибается ниже, резко проезжаясь языком от его подбородка к щеке, заставляя вздрогнуть и проглотить тихий стон. Мощная, хлёсткая волна возбуждения сносит Хёнджина, срывая внутренние предохранители, и к собственному стыду он ощущает, как уже начинает позорно твердеть и как от смущения за реакции собственного тела распаляется всё сильнее. Минхо, явно намеревающийся лишить его остатков самообладания, с тихим, едва уловимым рыком сдавливает его челюсть, заставляя млеть под натиском своей силы, своей удушливой, подавляющей ауры, но прежде чем он успевает вгрызться в его губы своими, Хёнджину удаётся ненадолго вернуть ясность мыслей и отстраниться. Минхо замирает, поворачивая голову в сторону и наклоняясь к его уху. — Что, никаких поцелуев на первом свидании? — усмехается хрипло, заставляя Хёнджина судорожно прикрыть глаза и пробормотать на исходе дыхания: — Никаких поцелуев, пока не исполнишь обещанное. По-прежнему не ослабляя хватки своих пальцев, Минхо чуть щурит глаза, интересуясь не без издёвки: — Вздумал со мной играть? — в интонации его голоса отчётливо проскальзывает угроза. — Не боишься угодить в свою же ловушку? Хёнджин дышит, словно загнанное животное, смотрит на Минхо из-под трепещущих ресниц — уже на грани того, чтобы распасться на части — но даёт себе обещание, что не сдастся ему без боя. Он не за этим сюда пришёл. Не за тем, чтоб потешить чужое самолюбие. Минхо придётся приложить чуть больше усилий, чтобы добиться желаемого. — Пока что я боюсь лишь того, что этот разговор утомит меня прежде, чем ты возьмёшься за дело, — шепчет он в ответ, растягивая губы в самозабвенной улыбке при виде пожара, разгорающегося за чернью пытливого взгляда напротив. — Будет очень обидно уходить отсюда неудовлетворённым. Может, мне стоило остаться дома и позаботиться о себе самостоятельно, — он заламывает брови, когда Минхо жёстче вцепляется ему в шею, распаляясь от вызова, который он бросает ему в погоне за этим колким, зудящим ощущением куража и азарта. — Или найти кого-нибудь, кто справился бы с этим лучше тебя. Минхо толкает язык за щеку, явно развеселённый его смелыми заявлениями, призванными лишить равновесия, и внезапно ослабляет напор, смещая ладонь, чтоб огладить его скулу. — Такой хрупкий, а столько дерзости, — тянет он вполовину глумливо, вполовину предостерегающе. — Не терпится проверить, на сколько этого хватит, — он улыбается. — И как скоро ты спрячешь зубки и начнёшь скулить подо мной. Хёнджин пыхтит, претенциозно вздёргивая подбородок. — Мне стоит расчитывать на что-то помимо пустого трёпа? Или ты умеешь только… — он вскрикивает от неожиданности, когда Минхо, не церемонясь, умело ныряет ладонями ему под колени и подхватывает на руки, унося прочь от кровати. От такого грубого, почти варварского проявления силы у Хёнджина позорно сыреет бельё. Он успевает лишь вцепиться в чужие плечи, прежде чем его усаживают на стол и одним выверенным движением разводят ему ноги. Учебники и конспекты в то же мгновение сметаются на пол, техника отправляется в один из выдвижных ящиков, и мысль о том, что его сейчас отымеют прямо здесь, нагнув, как какую-то шлюху, ударяет в затылок так, что в глазах начинает темнеть. Он надсадно прихватывает губами воздух, открывая рот в немом стоне и невольно откидывая голову, когда Минхо с уверенностью завоевателя притирается вплотную меж его бёдер, подтягивая за лодыжку к самому краю, и дёргает пуговицы его свободной рубашки, тут же распахивая полы и сдирая до середины локтя вместе с курткой. Хёнджин возбуждён настолько, что ему больно, а картина мира расплывается перед глазами мутной, замыленной рябью. Он выгибается в ожидании ласки, голодный до каких-нибудь прикосновений, и мычит сквозь плотно стиснутые зубы, когда Минхо чуть отстраняется и совершенно не к месту мажет изучающим взглядом по его тяжело вздымающейся груди, по острому разлёту ключиц, по плоскому, напряжённому животу, будто он диковинка на витрине заморского ломбарда. Хёнджина неимоверно злит, что он ничего не делает. Что он столь откровенно рассматривает его с этой невыносимой улыбкой, что не спешит к нему прикасаться, хотя Хёнджин уже почти лезет из кожи в немом, умоляющем призыве, предлагая себя едва не как религиозное подношение. Его соски возбуждённо топорщатся, реагируя на прохладу, проникающую в комнату из приоткрытого окна. Опираясь на выставленную позади руку, Хёнджин тянется второй к собственным губам, пошло вбирает в рот сразу несколько пальцев, щедро смачивая слюной и продолжая нетерпеливо ёрзать бёдрами для создания хоть какой-нибудь фрикции. Минхо намерен мучить его — это очевиднее некуда — но Хёнджин не обязан с этим мириться. Поэтому он игнорирует чужой недобрый прищур, когда дразняще ведёт мокрыми пальцами от губ к шее, задерживается у яремной впадины и скользит ниже, с тихим порывистым стоном цепляя один из сосков. Его прошивает ритмичной дрожью, заставляя выгнуться сильнее и закатить глаза от волны контрастных ощущений. Осознание, что Минхо наблюдает за ним в этот момент, находясь в полушаге, что видит, как лихорадочно он кусает губы, сдерживая плаксивые всхлипы, как беззастенчиво ласкает себя, возбуждаясь всё больше и больше под жесткой ширинкой джинсов, творит с сознанием что-то невообразимое, медленно приближая к обрыву. Он приоткрывает глаза, напарываясь на чужой чернеющий взгляд, теряющий всё человеческое, а в следующую секунду задыхается от крепкой, надёжно фиксирующей хватки и болезненного укуса, безжалостно приходящегося на второй его припухший сосок. — Аа-х, — скулит он, откидывая голову, когда Минхо с готовностью вбирает его в рот и принимается вылизывать языком, не забывая сыто причмокивать, будто спущенный с цепи зверь, которого несколько дней держали голодным на привязи. И Хёнджин — его главное блюдо и самый долгожданный десерт. Он дрожит от смеси головокружительных ощущений и пошлых влажных звуков, с которыми Минхо измывается над его сосками, с которыми несдержанно метит его грудь, прихватывая кожу зубами до нарывов и тёмных, багровеющих пятен. — Чувствительный котёнок, — ложится мягким, противоречиво нежным поцелуем прямо на ключицу, и Хёнджина подбрасывает на месте, когда Минхо по-хозяйски сжимает его член сквозь слои одежды, прежде чем торопливо расправиться с ширинкой и нырнуть всей ладонью под резинку его намокшего белья. Хёнджин взвизгивает от жёсткой, неожиданной стимуляции, сжимается в кольце чужих рук, не в силах понять, хочет ли он избежать столь грубых прикосновений или прильнуть к ним ближе, развести бёдра и позволить Минхо делать с собой всё что заблагорассудится. Однако пока он сокрушается над мысленной дилеммой, хватаясь за чужие предплечья так, словно от этого зависит вся жизнь, его тело успевает сделать выбор за него, игнорируя предостережения разума. Чужая ладонь накрывает его мокрую, сочащуюся смазкой головку, проезжается плотным кольцом по всей длине налитого кровью члена и возвращается обратно, размазывая предэякулят и разводя в его белье ещё больший беспорядок. Хёнджин жмурится, вздрагивая от каждого уверенного движения, норовящего довести его до ручки, и хрипит сквозь задушенный стон. — Потёк от такой простой ласки, — продолжает издеваться Минхо, принимаясь надрачивать ему в мучительно медленном темпе, задерживаясь у основания в намерении оттянуть момент разрядки настолько, насколько это возможно. — А пару минут назад был таким говорливым. Куда подевалась твоя спесь? Его шёпот обжигает чувствительное местечко в изгибе шеи, где под тонкой кожей суматошно колотится пульс, и Хёнджину кажется, что его сейчас просто расколет надвое от разрушительной силы, что рвётся тайфуном из недр его груди. — Ты обещал, что я кончу на твоих пальцах, — удаётся пролепетать в перерыве между шумными, загнанными вдохами-выдохами, которых всё ещё катастрофически мало. Минхо низко смеётся, пробираясь пальцами ниже и продавливая подушечками его мошонку, отчего у Хёнджина начинает искрить в глазах. Он подбирается, жмурясь и заламывая брови, старается свести колени, но терпит сокрушительное поражение, потому что Минхо продолжает удерживать его на месте крепко, не ослабляя напора, наверняка заведённый тем, во что его превращает. — Так сильно не терпится почувствовать меня в себе? — спрашивает, прокладывая россыпь ласковых, почти любовных поцелуев от щеки до ключиц, а потом резко сдёргивает его на пол и разворачивает спиной, нагибая над столом так уверенно и умело, что сомнений не остаётся: он делал подобное с огромным количеством людей. Пытаясь отогнать совершенно неуместную мысль, Хёнджин выгибается, ахая, когда ложится горящей грудью на холодное дерево и прижимается к нему не менее горящей щекой. Минхо ведёт раскрытыми ладонями от его талии к его бёдрам, примеряется, придирчиво хмыкая и прихватывая подол рубашки и куртки, чтобы задрать и зажать кулаком на его пояснице. Второй рукой он дёргает его джинсы за пояс, позволяя тем свободно сползти к щиколоткам, и командует: — Расставь ноги. Хёнджин шумно сглатывает, выпутываясь из штанин и послушно расставляя ноги, когда Минхо бесцеремонно жмёт ладонь к внутренней стороне его бедра над самым коленом и медленно ведёт ей вверх, упираясь ребром прямо под твёрдый член, всё ещё пережатый плотной тканью. — Хочу узнать, везде ли ты такой гладкий, — обозначает Минхо, прежде чем одним резким движением стянуть его бельё и притереться сухими горячими пальцами глубоко меж его ягодиц, где у Хёнджина всё зудит и свербит от пустоты и желания, граничащего с помешательством. Он вскидывается, рассыпаясь в чужих руках в тот самый момент, как Минхо начинает с ощутимым нажимом пальпировать чувствительное местечко под его трепещущим входом. Всё в Хёнджине концентрируется лишь на этом. На агонизирующем предчувствии скорой оглушительной разрядки. На том, как грубо и как одновременно мягко Минхо касается его, планомерно доводя до исступления. На всплеске противоречивых ощущений, прошивающих грудь иглами и заставляющих его жалко подмахивать бёдрами в надежде, что эта пытка вскоре закончится. Продолжая продавливать его кожу так, будто намерен перелепить его заново под себя, Минхо утробно рычит: — Везде, — нагибаясь и оставляя укус на его ягодице. — Гладкий везде. Всё как я люблю. Хёнджин скулит от нарастающего возбуждения, захлёстывающего его, будто приливная волна. Минхо продолжает пыхтеть, трогая его так, как ещё никто никогда не трогал, и от понимания, что два часа, ушедших ранее на горячую ванну, тщательное бритьё и натирание тела всякими благоухающими маслами, не были потрачены впустую, внутри разливается тепло. — М-мм, — тянет Минхо, накрывая его своей грудью, чтобы коснуться губами пылающей щеки. — До чего же прелестные звуки ты издаёшь, — Хёнджин рефлекторно стонет громче, закатывая глаза от ощущения весьма однозначной твёрдости, упирающейся ему в бедро. — Так бы и сожрал тебя всего целиком. Взмокшая лохматая чёлка падает Хёнджину на глаза, и он вскидывается, подаваясь назад в попытке насадиться на чужое возбуждение, даже если Минхо всё ещё до неприличия одет. — Ты можешь… аа-ах, — он жмурится от боли, когда Минхо дёргает его одежду ещё ниже и со всей силы кусает его под лопаткой. Будто метит, как дикое животное. — Заткнуться? — наконец произносит он и хнычет, когда Минхо зарывается пальцами в его волосы и резко дёргает на себя. — Не притворяйся, что тебя не заводят грязные разговоры, — шепчет он властно, покровительственно, шевеля губами у самой мочки. — Я чувствую, как ты течёшь, — и ныряет ладонью глубже между его ног, чтобы найти подтверждение своим словам. Хёнджин мокрый и натруженный как никогда. — Минхо, чёрт бы тебя... — сипит он надсадно, отчаянно, будто в нём сил на одно дыхание. — Вставь мне. Скорее. — Ну-ну, ты не в том положении, чтобы командовать, — усмехается Минхо, снова надавливая ему на затылок и вжимая щекой в стол. — Я буду мучить тебя столько, сколько сам посчитаю нужным. Думаю, ты можешь потерпеть ещё немного. Хёнджин успевает прикусить язык прежде, чем с него соскальзывает протяжный, разочарованный стон и мольба сделать уже хоть что-то. Трахнуть его. Взять его здесь и сейчас и иметь до тех самых пор, пока он не сорвёт голос, ведь вся его хвалёная выдержка сто лет как трещит по швам. Но Минхо жесток в своём стремлении разрушить его всеми известными способами. Именно поэтому он командует вновь: — Покажи, где ты хочешь, чтобы я тебя поласкал, — резко лишая его прикосновений и отступая на шаг. Хёнджин неприкрыто скулит, чувствуя, как его начинает трясти. — Давай, котёнок, смелее, иначе я вообще не разрешу тебе кончить, — подначивает Минхо, прекрасно зная, что Хёнджин не сможет ослушаться, потому как уже доведён до грани, потому как из рационального в нём сейчас лишь желание положить конец этому мучению даже ценой своей гордости, даже необходимостью унизиться перед ним окончательно. Превозмогая порыв накрыть руками горящее от стыда и смущения лицо, от уничижительного понимания, каким он предстаёт перед Минхо в этот момент — каким открытым, каким беспомощным, каким жалким — он медленно заводит одну ладонь за спину, спускается к пояснице и ниже, ныряя ей к собственной расщелине. — Обеими руками, — припечатывает Минхо непримиримо, воинственно, и Хёнджин всхлипывает, заводя за спину и вторую руку. — Раскрой себя для меня. Жар яростно лижет его щёки, шею, плечи, грудь, зарывается куда-то в живот, плавя все внутренности и кости. Ему никогда не было так стыдно. Никогда прежде он не ощущал такого животрепещущего стеснения, такого ошеломляющего позора, как в этот самый момент. Его трясёт от осознания, что Минхо делает с ним. Какую власть он имеет над его разумом и его телом. Каким безвольным заставляет быть, помыкая им, как бездушной игрушкой, готовой исполнить любой приказ и удовлетворить любую, даже самую смелую прихоть. Но больше его трясёт от пугающего понимания, что ему это нравится. Что за налётом противоречивых эмоций и робости он ощущает неимоверное удовольствие и что ему хочется больше. Что ему хочется быть для Минхо всем, о чём он попросит. Хочется переложить контроль в его руки и подчиниться всякому его слову. Хочется, чтобы он видел его таким, каким не видел и не увидит больше никто. Судорожно выдыхая, он разводит в стороны ягодицы, раскрываясь перед голодным, осязаемым взором на пике своих возможностей. — Шире, — прилетает в затылок. Хёнджину кажется, что он вот-вот кончит. С позором, лишённый какой-либо стимуляции. Только от звучания чужого повелительного голоса. Разводя ягодицы шире, он притирается подушечками пальцев к распухшему от недавней грубой ласки входу, тихонько, почти беззвучно стонет, зная, что Минхо сзади пожирает его глазами, следя за каждым его движением, будто коршун, в любой момент готовый наброситься на свою добычу. Прогибаясь в пояснице сильнее с целью создать лучший угол обзора, Хёнджин рискует бросить на Минхо взгляд через плечо и едва не теряет сознание от того, как в следующий же момент тот накрывает его ладони своими, разводя его ягодицы до тянущего, болезненного ощущения. — Вот так, — шепчет тот, а потом наклоняется и дважды пошло целует его сфинктер широко раскрытым горячим ртом. Хёнджин задыхается, и от остроты неизведанных ощущений из его груди рвётся воющий, лихорадочный звук. — Блять, — цедит Минхо, плотно сцепляя челюсти. — В следующий раз ты будешь кончать на моём языке, пока не заплачешь, — он снова толкается тазом в его ягодицы, оставляя пальцы одной руки плотно прижатыми к его промежности. — Красивый даже здесь. Особенно здесь, — с придыханием. — Твоя милая маленькая дырочка сможет сегодня принять больше трёх, мм? Хёнджину кажется, что он умирает и возрождается вновь, когда спустя вечность слышит щелчок открывающегося тюбика смазки. Он уже почти не соображает к этому моменту, но рефлексы его тела продолжают отвоёвывать инициативу себе. Он весь вытягивается в парализующем, томном ожидании, принюхивается к химозному аромату, вслушивается в мокрые, хлюпающие звуки и закатывает глаза, приподнимаясь на локтях, когда Минхо наконец-то обводит его вход подушечкой среднего пальца, политого смазкой так щедро, что та начинает стекать вниз, капая на пол. Хёнджину дурно и хорошо до умопомрачения, и он с облегчением выдыхает, когда Минхо наконец проталкивает в него палец на всю длину, шевеля им внутри на пробу. — Уже играл с собой? — голос, утерявший всё былое веселье, прошивает, словно удар хлыстом. Хёнджин вздрагивает и высоко стонет, не боясь быть громким, когда Минхо резко вынимает палец, чтобы толкнуться уже двумя — грубо, без предупреждений и подготовки. Внутри будто лопается какой-то плотный пузырь, и мощный, разрушительный импульс цепной реакцией ударяет в каждую клетку. — Отвечай, — велит Минхо, снова хватая его за волосы и вынуждая выпрямиться во весь рост. Хёнджин широко распахивает рот и глаза, дышит так, что голова идёт кругом, но всё ещё не может насытиться, потому что чужие пальцы вдруг ввинчиваются в него столь глубоко, что кажется, будто они оказываются в его лёгких. — Трахал себя, пока постил о том, как хочешь в себе мои пальцы? Реальность перед глазами вспыхивает, рябит, рассыпается цветными искрами. Хёнджин лихорадочно хватается ладонями за полку и надсадно вскрикивает всякий раз, когда его бёдра больно врезаются в стол от агрессивных толчков, выбивающих из него все жизненные силы. Минхо трахает его в неторопливом, выверенном темпе, но жёстко и размашисто, вставляя ему до хлопков. — Или пока мы переписывались и ты строил из себя недотрогу, говоря, что ни за что под меня не ляжешь? Хёнджин не находит решимости признаться, что правда растянул себя немного перед тем, как Минхо заехал за ним. Он не мог воспротивиться желанию, вспыхнувшему в нём от будоражащего предвкушения того, что обещала ему эта ночь. Разнеженный и возбуждённый, он лежал в горячей ванне, неторопливо лаская себя, пытаясь представить, окажутся ли ласки Минхо такими же медленными и нежными, или он будет брать его грубо и жёстко, не обращая внимания на его мольбы. Минхо решительно добавляет третий палец, чуть меняет угол проникновения, нащупывая внутри чувствительную точку, от стимуляции которой Хёнджин возвращается в реальность, напрягается и начинает лихорадочно дёргаться. — Подожди-подожди, — воет он, жмуря глаза и пытаясь извернуться в чужой неослабевающей хватке. — Минхо, притормози, н-не так сильно! Он приподнимается на носочках, пытаясь уйти от чрезмерных, оглушающих ощущений, выливающихся за края, заводит руку назад, пытаясь ухватиться за чужое предплечье и хоть немного ослабить напор, от которого в ушах начинает звенеть, а узел внутри стремительно развязывается. Но Минхо намного сильнее и намного выносливей, и все Хёнджиновы попытки дать ему отпор воспринимаются им как лишний повод поглумиться. Так что он не сбавляет ни темпа, ни амплитуды, продолжая иметь его беспощадно и уверенно. — Господи боже! — хрипит Хёнджин, содрогаясь от шоковой волны, что проходится по всему его телу за секунду до того, как он надрывно кончает, пачкая чужой стол густыми белыми разводами. — Только посмотри на себя, — шепчет Минхо, безжалостно трахая его сквозь оргазм. — Я за тебя толком не взялся, а ты уже воешь и распадаешься на части в моих руках. Хёнджин всхлипывает, не видя ничего за пеленой накативших слёз и продолжая изливаться тугими мощными струями и биться в выворачивающих кости конвульсиях, лишаясь остатков осознанности. — Вот так, котёнок. Кончай. Хёнджин сипит, пытаясь осмыслить произошедшее, пока реальность стабилизируется в разрезе, давая ему отдышаться. Он и впрямь становится безвольной тряпичной куклой в кольце чужих сильных рук. Обмякает так, что почти не чувствует твёрдой опоры, когда шум крови и сердца в ушах отходит на второй план, а на первом появляется гудящая, парализующая слабость, отдающая в каждый участок тела, растекающаяся по венам, словно раскалённый металл. Он хватает губами воздух, чувствуя, как его дырочка продолжает пульсировать и судорожно сжиматься вокруг пустоты, когда Минхо медленно вынимает из него пальцы и командует: — На кровать. Никакой передышки. Ни единого шанса прийти в себя и восстановить силы. Хёнджин уже вообще не уверен, что переживёт эту чёртову ночь, поэтому прямо сейчас в нём борются желание проверить себя на стойкость и нужда сползти на пол, обнять себя руками за плечи и сказать Минхо, что ни второго, ни третьего оргазма он просто не вынесет. — Что, ноги не держат? — усмехается тот, наклоняясь к его заалевшему уху. — Жаль тебя огорчать, но мы только начали. И в этих его словах сплошное предупреждение. Стоп-сигнал, красный свет и призыв бежать без оглядки, но Хёнджин не может заткнуть то тёмное и голодное, что сидит глубоко внутри, толкая его сделать крошечный шаг по направлению к кровати. Он всё ещё болезненно твёрд. Внизу живота тянет невысвободившимся возбуждением, которое лишь нарастает и нарастает, пока воображение подкидывает ему сценарии грядущих событий и того, что Минхо планирует делать с ним дальше. Опускаясь на край кровати, он всё ещё пытается отдышаться. Его несоображающий, плывущий взгляд следит за передвижениями чужой фигуры. В отличие от него Минхо кажется расслабленным как никогда. На его лице ни единой эмоции — ничего, помимо чопорного, малость снисходительного спокойствия и неколебимого намерения, с которым он обходит кровать по краю, останавливаясь у изголовья, и берёт со стоящей рядом тумбы несколько массивных колец. Сердце Хёнджина с гулким треском проваливается куда-то вниз, пока он наблюдает словно в замедленной съёмке, как Минхо надевает их на указательный и средний пальцы, что всё ещё блестят в свете лампы обильными разводами смазки. От перспективы быть выебанным его пальцами в кольцах узел внутри вновь начинает стремительно набухать. Минхо как ни в чём не бывало забирается на кровать, усаживаясь спиной к деревянному изголовью и вытягивая перед собой ноги, переводит на него тёмный взгляд, изучает его — растрёпанного, взмокшего, со всё ещё болтающимися на локтях рубашкой и курткой — после чего подзывает: — Ползи ко мне, — заставляя Хёнджина подчиниться без промедлений. Чуть смещаясь, чтоб перекатиться на колени и руки, Хёнджин подползает к Минхо, как послушная, выдрессированная собака, наученная многим командам, но сконфуженно замирает, когда тот склоняет голову набок, прихлопывая себя по бёдрам в приглашающем жесте. — Забирайся. В голове под стенками черепа что-то коротко щёлкает, окончательно замыкая неисправный механизм, и Минхо кривит губы в самодовольной улыбке, напоминая: — Я ведь сказал, что позволю тебе меня оседлать. Хёнджину требуется вся его выдержка, чтобы не взвыть от стыда и от нетерпения, с которым он неуклюже карабкается на чужие колени, кусая губы при виде того, как неизбежно пачкает чужие штаны излишками смазки и спермы, всё ещё стекающими по его бёдрам. Тормозя в нерешительности, он не спешит опускаться на Минхо полностью, мысленно задаваясь вопросом, нужно ли ему для начала вытереться или, может быть, принять душ, но эта мысль исчезает так же быстро, как появляется, стоит Минхо без церемоний ухватить его под коленями, подтянуть к себе ближе и с нажимом усадить на низ своего живота. Хёнджин ахает, чувствуя долгожданный контакт кожа к коже прямо там, где он всё ещё чувствительный и возбуждённый, и робко укладывает ладони на чужие плечи, расслабляясь и притираясь к Минхо теснее. Его взгляд падает вниз, открывая для себя головокружительную картину. Красная, воспалённая головка его жалкого члена размазывает предэякулят по литым мышцам чужого пресса, блестящие от смазки бёдра раскинуты в стороны, колени продавливают матрас, и он знает, чувствует, что на чужих штанах под его задницей прямо сейчас образуется влажное пятно, представляя которое он теряет всякое самообладание. — Такой мокрый, — произносит Минхо задушенно, хрипло, также не отрывая взгляда от представшей перед ними картины, рассматривая её с почти детским восторгом, после чего собирает пальцами особенно обильную дорожку смазки с его бедра и командует: — Приподнимись. Хёнджин пытается совладать с бешеным сердцебиением, когда выполняет команду, шатко приподнимаясь и позволяя Минхо скользнуть рукой ему за спину, сместить её вниз и обогнуть ягодицу, нетерпеливо оттянув её в сторону, а затем надёжно зафиксировать руку напротив его трепещущей, пышущей жаром промежности. — Теперь опускайся. С тихим, порывистым вздохом Хёнджин делает, как велено, медленно насаживаясь на чужие пальцы и откидывая голову от распирающей наполненности. Холод чужих колец рьяно контрастирует с нагретой кожей, заставляя дрожать от остроты восприятия. Они сталкиваются внутри него металлическими рёбрами, тихо позвякивают, создавая ритмичную мелодию в сочетании с мягкими шлепками и чередой громких, возбуждающих хлюп-хлюп-хлюп, от которых щёки начинают гореть пуще прежнего, а член дёргается, обильнее истекая смазкой на чужой живот. — Ещё раз. Хёнджин заламывает брови, повторяя предыдущие действия и несдержанно притираясь к чужой ладони. Его бёдра дрожат, а движения становятся хаотичными уже спустя пару мгновений, когда он принимается судорожно подскакивать на Минхо, теряя всякую координацию. Он насаживается вслепую — чаще мимо, чем наоборот, раздражаясь и окончательно сбиваясь с нужной траектории. Тихий, нуждающийся всхлип застревает поперёк его горла. — Не будь таким нетерпеливым, — цокает Минхо, направляя его свободной рукой, уложенной на талию, помогая найти правильный угол и контролируя его ритм. — Давай, медленней, — он облизывает губы, не отрывая сосредоточенного взгляда от всего этого непотребства. — Объезди мои пальцы, как хороший мальчик. Хёнджин скулит, впиваясь ногтями в чужие плечи, потому что слова Минхо пробуждают в нём что-то первобытное, животное, заставляя его терять голову и реальность где-то на задворках сознания, но вместе с тем его пальцев всё ещё недостаточно. Ему страх как хочется почувствовать их глубже, почувствовать в своём животе, чтоб из глаз посыпались искры, а ещё хочется прикоснуться к своему изнывающему члену, помочь себе достичь долгожданной разрядки, ведь Минхо, очевидно, не намерен доводить его до оргазма никаким иным способом, одержимый целью доказать ему или себе, что может заставить его кончить вот так, одними лишь пальцами. — Глубже, — требует Хёнджин, заламывая брови и запрокидывая голову с громким, умоляющим стоном. — Так насаживайся глубже, — усмехается Минхо, не предпринимая никакой попытки ему помочь или хотя бы подвигать в нём пальцами, чтобы найти простату. Хёнджин чувствует, как от недостаточной стимуляции в уголках его глаз вновь собираются слёзы, а внутри начинает зудеть от желания, чтобы его распирало до треска, чтобы наполняло до самых краёв. Полностью останавливаясь, он плавно проезжается бёдрами взад-вперёд на пробу несколько раз, перехватывая чужой пылающий взгляд, затем снова приподнимается, пока пальцы Минхо не выскальзывают из него с пошлым чавкающим звуком. А после наощупь находит чужое запястье и торопливо отталкивает его прочь. Минхо недовольно приосанивается, впивается в его ягодицу, глядя на него предостерегающе, давая понять, что не намерен заканчивать на этом, но Хёнджин подаёт знак одними глазами, призывая его подчиниться, и выводит его руку из-за спины, заставляя Минхо расположить её меж их телами и развернуть вверх ладонью. — Хочу здесь, — шепчет Хёнджин, подаваясь ещё немного выше, чтобы на этот раз толкнуть чужую руку себе между ног и метко направить его мокрые пальцы внутрь под новым, совершенно потрясающим углом. — Д-да, — хнычет он блаженно, закатывая глаза от полноты ощущений, от того, насколько глубоко это ощущается теперь, насколько хорошо массивные кольца растягивают тугой ободок его мышц, когда рука Минхо размещена таким образом. — Вот так. Пожалуйста, протолкни их ещё чуть-чуть. — Блять, — рычит Минхо, с силой сцепляя зубы на его соске и послушно проталкивая пальцы глубже в его тесный, трепещущий жар. Свободной рукой он стаскивает одну из его ладоней с собственного плеча, накрывая им горячую, яростную твёрдость в своих штанах. — Посмотри, что ты со мной делаешь, — он прижимает его ладонь к себе ещё теснее. — Мне от тебя крышу сносит. Хёнджина срубает чередой звонких, задушенных ах, ах, ах, пока он трахает себя чужими пальцами, жмуря глаза до расплывающихся белых пятен и коллапсирующих звёзд. — Минхо, пожалуйста, — хрипит он на исходе дыхания, на грани чистейшего, абсолютного помешательства. — Пожалуйста. — Проси, котёнок, — целует Минхо в ключицу, собирает губами бисеринки пота на его напряжённой шее, прилизывается и принюхивается к его заполошному пульсу. — Проси, и я дам тебе всё. Хёнджин надсадно дышит, борясь с неконтролируемым желанием прикоснуться к себе и вместе с тем распадаясь от ощущения, словно если дотронется до своего члена, в то же мгновение оглохнет и ослепнет от боли. — Я хочу кончить, — воет он, лихорадочно сжимаясь вокруг чужих пальцев. Этого слишком много и этого недостаточно. — Кончай, — выдыхает Минхо ему в ухо, когда Хёнджина выгибает от новой вспышки возбуждения, что простреливает его затылок и бежит мурашками вдоль позвоночника. Он царапает Минхо спину, неразборчиво хныча: — Я не могу. Не могу. Мне нужно… — в голове всё путается, пелена густого тумана застилает сознание, лишая крупиц осмысленности, и он содрогается, подбираясь на чужих бёдрах, когда Минхо снова ускоряет движение руки, заставляя его задержаться в одном неестественном положении. Но ему всё ещё нужно больше. — Прошу, быстрее, — просит он, чувствуя, как его начинает потряхивать от ощущения приближающегося оргазма, обещающего снести его мощной, суровой волной. Минхо обнимает его крепче, зарываясь лицом в изгиб его влажной шеи и шумно пыхтя от прилагаемого усилия, а потом вдруг отталкивает его, вынуждая неуклюже завалиться назад, укладывает спиной на кровать и напирает сверху, грубо разводя его ноги. — Смотри на меня, — требует, вновь загоняя в него все три пальца по самое основание, свободной ладонью надавливая ему на низ живота. Хёнджин воет от новых острых ощущений, от боли, от рассыпающегося во всём теле удовольствия, от чарующего давления на напряжённые мышцы и от повелительного голоса, не терпящего никаких возражений. — Смотри. Минхо хватает его за подбородок, продавливая щёки и заставляя сконцентрировать на себе мутный, рассредоточенный взгляд. Хёнджин не видит, но уверен, что его глаза косят самую малость. У него уже не осталось сил ни на что, даже на крики. Всё, что он может — это широко раскрыть рот в немом задушенном стоне, когда Минхо чуть смещает ладонь, сжимая его шею и перекрывая ему кислород. Все ощущения мешаются в одно, выкрученное на максимум, уши закладывает белый высокочастотный шум, в голове становится пугающе пусто, и ему кажется, что его медленно уносит мягким, тёплым течением куда-то далеко-далеко, где ничто не имеет значения, где ему хорошо и спокойно. — Такой красивый, — слышит он будто сквозь толщу воды на фоне собственных хрипящих вдохов. — Такой развратный. И всё ещё такой чувствительный. Неожиданное прикосновение к члену заставляет его крупно дёрнуться, выгнуться в пояснице до хруста и рефлекторно ухватиться обеими руками за ладонь, что продолжает душить его. — Мне правда нужно записать тебя на видео. Записать твои прелестные маленькие стоны, — шепчет Минхо, наклоняясь, чтобы провести носом по его горячей, влажной от пота и слёз щеке. — То, как восхитительно ты разрушаешься подо мной, — он оставляет поцелуй в уголке его губ. — Клянусь, я бы дрочил на эту запись всю жизнь. Хёнджин не знает, дело ли в нехватке воздуха, в яростном, ожесточённом темпе, в котором Минхо продолжает таранить его вход, задавая небольшую, но мощную амплитуду, или в том, что его тело не рассчитано на подобные ласки, но ему кажется, что его вот-вот разорвёт на отдельные составляющие и размажет по границам реальности. — Минхо, остановись, — сипит он, едва шевеля губами от сдавливающего, распирающего ощущения в пересохшем горле. — Я не… я больше не могу. Я сейчас… — Давай, мой хороший, — приговаривает Минхо, скаля зубы от напряжения. — Отпусти себя. Хёнджин успевает сконцентрироваться лишь на том, как черты чужого лица заостряются в усиленной сосредоточенности, как чёлка падает Минхо на глаза, как капли пота стекают по скулам с его висков, как собираются под подбородком, разлетаясь мелкими каплями от размашистости его движений, а ещё на том, как собственное тело вытягивается струной, отчего каждый нерв в нём начинает звенеть ломящим, стискивающим напряжением, и как раздувшийся до небывалых размеров пузырь снова лопается где-то внутри, в нижней части его живота, заставляя его взвыть и мелко затрястись от прошившего нутро мощного импульса. — Минхо, — задыхается он, рефлекторно подтягивая колени к груди и складываясь едва ли не пополам, ошеломительно кончая во второй раз. — Минхо. — Всё в порядке, я держу тебя, — звучит успокаивающе прямо над ухом, пока он плачет от яркости и болезненности ощущений, которых становится слишком много, чудовищно много — в разы больше того, что он обычно способен выдержать. — Я здесь. Его трясёт ещё несколько мучительно долгих минут, на протяжении которых он уже даже не пытается отдышаться, обнимая Минхо руками и ногами и чувствуя себя так, будто его сбило товарным поездом. Эйфория вперемешку с вожделением накрывает его с новой, оглушительной силой. Когда Минхо беспорядочно целует его лицо, убирая с его глаз мокрые волосы, когда собирает пальцами дорожки слёз, когда касается его трепетно, мягко, продолжая говорить ему о том, каким послушным он был и как хорошо он справился, когда Хёнджин больше не чувствует в себе жара его горячих пальцев — осознание зудящей, клокочущей нужды оглушает его, толкая вцепиться в чужие запястья и прохрипеть на грани осознанности: — Трахни меня. Минхо отстраняется от него с хмурым, непонимающим прищуром, изучает его несколько долгих секунд своим пытливым взглядом, словно пытаясь понять, отдаёт ли он себе хоть какой-то отчёт, и бормочет: — Но ведь я и так тебя… — однако Хёнджин не позволяет ему договорить. Нетерпеливо вскидываясь на кровати, он требует: — Я хочу твой член, — даже если сам чудом пережил два оргазма, даже если в нём сил только и остаётся, что держать глаза открытыми, даже если всё его тело сейчас — сплошная эрогенная зона, к которой просто притронься как-то неправильно, и оно разойдётся по швам. Кажется, Минхо думает о том же самом, когда накрывает ладонями его щёки, пытаясь захватить фокус его взгляда и решить для себя хоть что-то. Хёнджин всё ещё чувствует, как чужой каменный стояк упирается ему в промежность, как Минхо то и дело притирается им к его подрагивающим бёдрам, как сквозь сколы и трещины его видимого самоконтроля пробивается жгучее, обжигающее нетерпение, желание, похоть, от которой сердце в груди раскручивается, будто перегретый движок, разгоняя кровь по жилам всё больше и больше. — Я обещал, что ты кончишь трижды только на моих пальцах, — шепчет Минхо, задерживаясь в миллиметре от его губ. — Отдохни, а потом я… — К чёрту твои обещания, — тянет Хёнджин, прикрывая глаза и всё ещё дыша так, словно пробежал целый марафон. — Воз… — он прикусывает язык, морщась. — Минхо. — Скажи, — припечатывает тот властно, размазывая сперму по его животу и обхватывая его член. Хёнджин взвизгивает, сжимаясь от надсадной сверхчувствительности, как от удара. Его будто выворачивает костьми, однако Минхо не останавливается, оглаживая пальцами его налитую головку. — Скажи, что собирался сказать, иначе я оставлю тебя вот так, — он давит сильнее, заставляя Хёнджина жадно хватать губами воздух. — Ты этого хочешь? — Нет, — воет Хёнджин не своим голосом, лихорадочно качая головой. От одной только мысли, что Минхо оставит его сейчас, оставит его таким — не соображающим, не способным о себе позаботиться, не удовлетворённым — внутри просыпается паника. — Тогда говори, — требует Минхо непримиримо. Его пальцы сжимаются плотным кольцом в основании его члена, продавливают мошонку, применяя силу, от которой в ушах образуется знакомый звон, и сам он начинает имитировать медленные, но мощные толчки, вколачиваясь меж его ног своими крепкими бёдрами и твёрдым, жарким возбуждением, всё ещё скрытым под тканью домашних штанов. Хёнджин откидывает голову, позволяя ему целовать свою шею и плечи, зарывается ладонями ему в волосы и просит на грани отчаяния: — Возьми меня, Минхо. Возьми, возьми, возьми, — чувствуя, как на чужих губах, жадно прижатых к его судорожно пульсирующей жилке, расцветает довольная улыбка. — Мой послушный котёнок, — поощряет Минхо, отстраняясь, чтобы подцепить резинку штанов и стянуть их вместе с бельём одним выверенным движением. Хёнджин разгорается, словно спичка, опуская глаза на его красивый, крепко стоящий член. Его рот наполняется слюной от вида набухшей, яростно-красной головки и крупной мошонки, разместившейся в основании внушительной длины, увитой толстыми вздутыми венами, каждую из которых ему не терпится ощутить стенками своего пульсирующего входа. Он несдержанно стонет, рефлекторно раздвигая ноги ещё шире, предлагая себя, раскрывая себя и едва не мяукая от желания быть заполненным этим членом как можно скорее, от желания ощутить его в себе так глубоко, чтоб заткнуть наконец эту вечно голодную, прожорливую пустоту. Минхо усмехается, наслаждаясь его реакцией, будто не насытился его стенаниями за два предыдущих оргазма, и вновь издевается, размещая его ноги в сгибе своих локтей, тесно прижимаясь к нему бёдрами, но не спеша удовлетворять его прихоть. В его руке оказывается квадратик презерватива, который он открывает зубами, не отрывая от него тёмного, проникновенного взгляда. Хёнджин тяжело дышит через рот, глядя в ответ, жалобно заломив брови и дрожа от нетерпения, подмахивает бёдрами, пытаясь создать хоть какую-то фрикцию между их прижатыми друг к другу членами, но Минхо останавливает его, фиксируя одной рукой под коленом, пока второй раскатывает презерватив по своей длине настолько медленно, что у Хёнджина не остаётся никаких сомнений в его садистских наклонностях. — Минхо, поторопись, — скулит он плаксиво, извиваясь от нарастающего внутри зуда и сбивая под собой покрывало. Минхо лишь смеётся с его уязвлённости, с его отчаянных унижений. — Как же ты заводишь меня, — тянет он, управляясь с презервативом, подтягивая его бёдра повыше для лучшего обзора на его распухшую дырочку и дразняще притираясь к ней головкой. — Я заставил тебя кончить уже дважды, но ты всё такой же жадный и ненасытный. Создан, чтобы тебя трахали днями напролёт. Хёнджин стонет, возбуждаясь от чужих слов и уничижительных комментариев, которыми Минхо зарывается ему под кожу, дёргая за все правильные ниточки внутри. Это какое-то безумство, и ему не хочется, чтобы оно прекращалось. — Блять, — хрипит Минхо, щедро смазывая свой член и вульгарно прихлопывая им по расщелине, отчего смазка по краям натруженного, раскрасневшегося сфинктера пенится, растекаясь белёсыми разводами в разные стороны. Он наблюдает за этим, будто заворожённый, продолжая по инерции толкаться бёдрами взад и вперёд, заставляя Хёнджина терять оставшееся самообладание. И когда ему начинает казаться, что Минхо может кончить вот так, без чёртова проникновения, когда начинает казаться, что он сам предательски к этому близок, ему приходится взять инициативу в свои руки. Буквальным образом. Опуская ладонь между ног и вслепую обхватывая пальцами чужой твердеющий член, он чуть смещается, подводя головку к своему сжимающемуся входу, и резко подаётся бёдрами вниз, насаживаясь до упора. Минхо гулко стонет, в то же мгновение откидывая голову и открывая обзор на свою мощную потную шею, на выраженный кадык, по которому Хёнджину непреодолимо хочется провести языком. Из глаз сыпятся искры от долгожданного, головокружительного контакта, от которого Хёнджин задыхается, срываясь на частые жалобные всхлипы. Никакие пальцы не сравнятся с тем, что он чувствует в этот момент. С натруженным, болезненным давлением на тугие стенки, пытающиеся подстроиться под новую ширину. Он кладёт руку на собственный впалый живот, чувствуя резкие, порывистые движения где-то там, глубоко, где в нём всё сжимается и разжимается, пульсируя от стимулирующего проникновения. И ему начинает казаться, что Минхо в нём везде. В его костях, под покровами его кожи, что он вколачивается ему прямо под диафрагму, ломая его рёбра наравне с его бешено стучащим сердцем. Он кричит, окончательно срывая голос, потому что Минхо берёт неконтролируемый ритм, попадая по всем нужным точкам, проезжаясь внутри по всем необходимым местам, зарываясь в него грубо и метко, будто закоротивший, выведенный из строя поршень. — Твою мать, — хрипит он сверху, оставляя синяки на его талии, на бёдрах, на ягодицах, держа его надёжно и крепко и втрахивая в кровать до состояния абсолютного забытия. — Всё ещё потрясающе узкий, — звучание чужого голоса вытесняет из головы все прочие звуки, шум сердца и порывистого дыхания, заставляя Хёнджина закрыть глаза и отдаться его воле полностью. — Сможешь кончить для меня ещё раз? Он кивает на чистом рефлексе, не особо вдумываясь в сам вопрос. Прямо сейчас значение имеет лишь нужда чувствовать эту наполненность, чувствовать, как его подбрасывает на кровати всё выше и выше, чувствовать чужой запах, прикосновения рук, и быть для Минхо идеальными. Быть для него всем, что способно утолить его зверский голод. Быть его маленькой ручной зверушкой. Его хорошим послушным котёнком. — Не закрывай глаза, — требует Минхо, заставляя его затрепетать слипшимися от слёз ресницами и с усилием разлепить веки. — Смотри, — припечатывает тот, нависая над ним его персональным ангелом смерти. — Тебе хорошо? — Да, — сипит Хёнджин на грани слышимости, дрожа от сверхстимуляции, предчувствуя свой скорый конец. Густая, смолистая пелена обволакивает его сознание, позволяя дрейфовать где-то в облаках. — Д-да, Минхо, — бормочет он бессвязно. — Мне т-так хорошо. Так… мм-а-ах, — он снова закатывает глаза, пока из него рвутся гулкие стоны. — Так хорошо. П-пожалуйста… — Проси, — в то же мгновение доносится сквозь оглушительный звон накрывающего его оргазма. — Сделаю всё, что захочешь. Хёнджин жмурится, сжимая внутри чужой член и слыша, как Минхо шипит сквозь плотно стиснутые зубы, невольно сбиваясь с первоначального безжалостного ритма и принимаясь вбиваться в него хаотично и бессистемно. Чувствуя, как знакомое ощущение выстраивается в нём, будто кирпичная башня, как оно начинает выкарабкиваться из него толчками, как поднимается вверх по пищеводу, начиная заливать его глотку, он вытягивает вперёд руки, точно ребёнок в поиске ласки, хватается ими за чужие предплечья и молитвенно скулит: — Поцелуй, — впиваясь пальцами в чужую кожу так, словно натурально умрёт, если Минхо не выполнит его просьбу. — Поцелуй меня. Последние слова он практически выкрикивает, ощущая первую сокрушительную волну третьего за ночь оргазма, и широко раскрывает рот, в который Минхо без промедлений вгрызается своим собственным, толкаясь в него языком и глотая его крик прежде, чем Хёнджин окончательно распадается на части, на время теряя всякую восприимчивость к миру. Он будто разом лишается всех своих чувств. Слепнет и глохнет в одно мгновение, пугаясь от того, что за приливом шоковой волны теряет и всякое осязание. Каким-то участком сознания он понимает, что Минхо продолжает толкаться в него и кусать его губы сквозь оргазм, пока с громким, задушенным рыком не кончает сам. А потом, спустя время, что кажется вечностью, реальность со всеми её яркими красками, со всеми звуками, со всеми острыми ощущениями обрушивается на него, как гильотина, пронзая насквозь и заставляя завозиться в надёжном кольце рук едва не истерическим припадком. Ему больно и жарко, и липко, и мокро, и так чарующе волшебно, что он теряет себя в этом чувстве, не способный с ним совладать. Его тело словно перестаёт принадлежать ему, а душа уносится куда-то ввысь, оказываясь в верхних слоях атмосферы. Он приходит в себя лишь спустя пару десятков минут, с трудом открывая глаза и фокусируя взгляд на лице Минхо, что улыбается, заправляя прядь волос ему за ухо. — Тебя мощно унесло, — говорит он, ласково оглаживая его щеку тёплой ладонью. — Прости, я немного увлёкся. Хёнджин чувствует, как знакомый жар набрасывается на его лоб, и пытается пошевелиться, отчаянно заламывая брови. Он приподнимает голову, намереваясь оценить масштабы разрушений, и с удивлением отмечает, что его кожа сухая и чистая, что на нём пара белья и широкая белая футболка, а рубашка и куртка отложены на спинку рабочего кресла. Он также замечает, что тёмное покрывало теперь валяется бесформенной кучей на полу у двери ванной комнаты, а сам он лежит на белоснежной простыни. Где-то в ногах мягко шуршит одеяло. Он поднимает глаза на Минхо, обнаруживая, что тот тоже успел привести себя в порядок, переодевшись в футболку и штаны для сна. Хёнджин сглатывает, задерживая взгляд на его красивом, слегка уставшем лице, на растрёпанных волосах, падающих ему на глаза, на его домашнем уютном виде, совершенно не вяжущемся в голове с воспоминаниями о том, что он творил с ним всего полчаса назад. — Немного? — хрипит он, едва обретая способность говорить и замечая, как на чужих губах появляется несколько смущённая улыбка, которую Минхо старается скрыть, толкая язык за щеку. — Самую малость, — продолжает дразнить тот, заставляя Хёнджина уронить голову обратно на подушку и насупиться. Если то, что с ним произошло этой ночью, является самой малостью, то он не хочет знать, что тогда для Минхо значит много. Ладно, может, он хочет. Совсем чуть-чуть. Самую ничтожную малость. — Ты был предупреждён, — продолжает Минхо, укладываясь рядом и обнимая его за талию. — Нужно было помалкивать, когда я говорил, что заставлю тебя скулить. Хёнджин возмущённо пыхтит, уворачиваясь от настойчивых поцелуев. — Кто же знал, что ты становишься таким зверем в постели. Я натурально не чувствую ног. Минхо глумливо прыскает у его уха. — Ты сам пробудил этого зверя, — он жмётся губами к изгибу его вздёрнутого плеча, выглядывающего из-под ворота футболки. — У меня никогда не было такого ошеломительного секса. То, как умело ты скакал на— — Закрой рот, — шипит Хёнджин, загоняя ему локтем по рёбрам, отчего тот со стоном морщится, но почему-то притирается только ближе. Волна стыда накатывает на Хёнджина с новой силой, заставляя зардеться и накрыть ладонями лицо. Воспоминания мерцают перед глазами яркими вспышками, возвращая к тому уничижительному моменту, в котором он отчаянно пытался кончить, восседая на чужих бёдрах и самостоятельно насаживаясь на скользкие, мокрые пальцы. Уже знакомый жар лижет низ живота, стреляя в висок концентрированным вожделением, и Хёнджин лихорадочно встряхивает головой, пытаясь отогнать от себя все похабные мысли и образы, чтобы не возбудиться ещё раз. Четвёртый оргазм просто-напросто сведёт его в могилу. Он отворачивается от Минхо, подкладывая под голову руки, закрывает глаза в надежде уснуть как можно скорее, чтобы ночь затёрла в памяти всё произошедшее, не оставив к утру ничего, кроме чувства опустошения и, может быть, сожаления, но ощущает в этот момент, как Минхо обнимает его крепче, укладывая руку ему на живот, и целует куда-то в макушку. У Хёнджина болезненно сжимается сердце. — Теперь ты должен мне настоящее свидание, — чужое горячее дыхание путается в волосах, заставляя вздрогнуть. Хёнджин борется с желанием притвориться, что он уже спит, но не находит сил отказать себе в возможности съязвить. — Уговор был не таким, — шепчет он, игнорируя разгорающуюся внутри надежду. Минхо замолкает за его спиной на несколько долгих мгновений, заставляя Хёнджина прикусить губу в нервном, удушливом ожидании, а потом собирает губами дрожь с его шеи и припечатывает: — Утром ты идёшь в душ со мной, — не оставляя пространства для пререканий. — Как насчёт того, чтобы поднять ставки до четырёх?