drink till you choke

Один взгляд – и ты убит Сердце бьётся, как мошпит Ищешь в стрессе: тёмно-красная повязка Мой блестящий револьвер выбирает свою цель Прямо меж зелёных удивленных глазок С Леней все было сложно.   Чисто технически они дружили. А чисто физически на друзей обычно не дрочат, не хотят называть их тупыми ласковыми прозвищами и набить их ебырям морду просто по факту существования.   Никита это понимал.   И тем не менее они дружили. Бухали вместе, после чего малыша Майлза приходилось сдавать прямо в руки Кирюхе – Никита не претендовал, он все еще считал себя адекватным, но в тайне хотел чтобы тот крепко уебался с батута и не вздумал больше ронять Леньку на асфальт – тусили, смотрели всратые комедии под накуром и делали вид, что Никите вовсе не хочется завалить это дурное, нежное, мягкое на этом же диване, забрать себе, пометить, назвать своим и никому больше не показывать.   Психотерапевт из Никиты был на редкость хуевый. Он пообещал сам себе, что не будет трогать Леню нигде, кроме мыслей, даже когда тот отключается на диване трогательным котенком и таскается по квартире в его футболке(на его собственную было элегантно опрокинуто вино, а Никита был готов целовать его кривые руки). И не предлагать ничего, не пытать расстроить их до умильного приторные отношения, и довольно уверенно в этом держался, крепко прикусывая себе язык каждый раз, когда Леня жаловался на очередную ссору, когда сопел и поджимал от обиды губы.   Я никогда бы не позволил себе тебя обидеть хотел бы сказать Никита, но обладал невъебенной выдержкой.   Выдержка полетела ко всем чертям, когда к часу ночи раздался звонок в дверь, а на пороге обнаружился Леня, дрожащий, зареванный, в одной только накинутой на плечи куртке. Блять, малой, февраль, хотел сказать Никита, но вместо этого затащил его в квартиру и в ванную, заставил отогреваться в горячей воде и принес одежду. Выслушал. Сбивчивое, несчастное, в нелепой попытке сдержать рвущиеся наружу слезы, потому что нельзя, он же мужчина, а мужчины не плачут даже после самого болезненного удара на свете.   Я не могу видеть твои слезы хотел бы сказать Никита, но вместо этого предпочел завернуть Леню, как птенчика, в плед, и крепко обнять, подставив плечо под задушенные всхлипы.   Он наливает для малыша Майлза джин, а тот выпивает, не морщась. Одну, вторую. Наконец-то перестает плакать. Это вообще не решение проблем, но сердце у Никиты от чужого вида разрывается, как от картинок с бездомными котятами. Леня мало чем отличается от бездомного котенка, только количеством спирта в его крохотном организме. – Слушай, – когда бутылка опустошается наполовину, он подает голос снова. Тяжелый, несчастный. У Лени голос низкий. Совсем не соответствующий его виду крошечной принцессы, но красивый, Никите давно было интересно, как он таким голосом, как стонет, как называет партнера в постели.   Вместо этого он узнал, как этим голосом малыш Майлз предлагает деньги за то, чтобы отомстить. – У меня есть, правда, – Никита редко врал себе о чем-то, но сегодня окончательно перестал делать вид, что не хочет встать перед этим мальчиком на колени.   И встал. И сжал крошечные ладошки в своих.   – Малой, – пришлось снова вытереть чужие слезы с красных щек. – Я буду счастлив сделать для тебя любую хуйню, какую захочешь. Обещаю. Я никогда тебя не обижу.   Может, дело было в джине, но по-другому признаваться в любви Никита не умел.   Он был бы совершенно не против притащить к двери лениной квартиры сто и одну розу или гортензию, или что там любят малые баттлеры-рокеры, с удовольствием бы свозил его в Париж, но если Ленечка просил, чтобы его обидчикам подрихтовали лицо, он получал все, чего пожелает.   – Хочешь посмотреть? – Алфа припарковался по знакомому адресу и взглянул на Леню. Уже успел пожалеть о том, чего попросил? – Не хочу. – Леня закусил губу и осмотрелся. – Хочу услышать. Если бы Алфу попросили назвать момент, когда он влюбился во второй раз, он бы рассказал про этот.   Дверь не открывают долго, он терпеливо звонит, пока в проем не высовывается небритая похмельная харя. Даже свое “хули надо” договорить не успевает, прежде чем Алфа бьет в челюсть и затаскивает за шкирку внутрь. Лишние глаза им ни к чему, а вот лишние уши – сколько угодно. – Доброе утро! – он улыбается радостно, солнечно, когда с кровати вскакивает еще одно тело, не зная, очевидно, за что хвататься – за штаны или за хоть какую-то защиту.   Защитить мог Господь, но он отвернулся от них тогда, когда они обидели его ангела.   Никита широко раскрывает окна спальни, впуская солнечный свет. Подоконники белые, крепкие. Рыжие волосы на этом подоконнике отлично смотрятся, собственно, как и все смазливое личико. Алфа слышит хруст под своим кулаком, а Леня – он очень на это надеется – крик. И еще один, и еще, пока не надоедает.   Кириллу он уделяет больше внимания. Убирает рыженького и отправляет в сторону кровати – посидеть – и тщательно, как самый нахуй заботливый массажист, пересчитывает чужие косточки, пальчики, ребрышки, с удовольствием, с каким-то невиданным раньше наслаждением перевешивая через перила.   Шесть утра. И эта блядская улица так же пуста, как заплаканные глаза Ленечки после бутылки джина.   Алфа не зверь. Он не маньяк, которому лишь бы переломать чужой хребет, нет, он лишь аккуратно, шаг за шагом и предельно доходчиво объясняет, что еще один неверный вздох в сторону его малого – и дело зайдет куда дальше. Кирилл вроде понимает. Кирилл на удивление умный мальчик, он не пытается что-то отвечать в отличие от своей подружки – и рыжая шалава получает сполна. – Никогда раньше не видел бородатую шлюху, – Никита улыбается. Ему на редкость весело. – Надеюсь, челюсть не сломал, а то сосать будет больновато. Бывайте, детки.   Ленечка даже не пытается скрывать улыбку, неловко ерзая на пассажирском и то и дело снова высовываясь в окно. – Сколько я буду тебе должен? Ну, за это, – он стесняется и разглядывает собственные сцепленные в замок руки. – Поцелуя будет достаточно.   Ленечка – лучшее, что могло с ним случиться – целует сбитые костяшки пальцев.