drink till you choke

— Привет, ты как? — Нормально, а ты? Кир улыбается слабо, подпаливая сигарету. Руки у него дрожат все так же. Стремно, выдавая напрочь все то, что происходит внутри, не от стыда или страха, а потому что сам себя довел, потому что несколько запойных лет без последствий не проходит, не говоря уже обо всем, что посетило его организм помимо алкоголя. Сейчас получше, он старался привести себя в порядок, показать, что вообще-то у него все отлично, нужно ведь соблюсти традиции и выебнуться перед бывшим, чем только можно. Брендовыми шмотками или бизнесом из аэропорта в Москве, пускай никто его не просил, ему это надо, почти до боли в висках необходимо показать, что он все еще на коне, что он неебаться какой крутой. И что все это того стоило. Он все-таки со второго раза закуривает, бормочет что-то про ветер, хотя дело совсем не в нем. Понимает, что выглядит глупо. Несчастно и безнадежно. — Давай с чемоданом помогу. — почти силой сумки отнимает, тащит наверх по лестнице, чтобы занять чем-то свои руки, улыбается наигранно весело. Дома непривычно чисто, конечно, за клининг он тоже отвалил прилично, чтоб убрали все пустые бутылки, помыли полы не на отъебись, а нормально. Все, чтобы только… — Мило тут, — чтобы Леня улыбнулся, широко, красиво, как раньше, не как сейчас, неловко и зажато, словно вообще не хотел здесь быть, но его заставили, почти насильно притащили в чужую квартиру. Хотя по сути так оно и было, куда свободнее ему дышалось бы в каком-нибудь самом дешевом хостеле без окон и с общей душевой, чем здесь, в довольно просторной двушке, но с заискивающим взглядом побитой собаки. Кир словно пытался загладить вину, лишь бы самому полегче стало, трогал его как фарфоровую куклу, одергивая руку всякий раз, стоило ей коснуться чужой спины. Леню это довольно сильно утомляло, на языке вертелось что-то гадкое, так и лезло из него “ты этим уже не поможешь”, но приходилось держаться.Сам ведь согласился. У Кира все из рук валится. По кнопке от чайника попадает не сразу, чертыхается и надеется, что Леня его не слышал. Пытается успокоиться судорожно, но когда видит Леню без толстовки, в одной футболке, теряется совершенно. Тот мгновенно теряет в размерах, уменьшается и бьет под дых еще сильнее. И он вот его… такого маленького? Леня совсем не изменился, только майки носить перестал. Светиться перестал, приходить на ивенты, улыбаться и радоваться — перестал. Стал чужим и отдалился, и винить его за это было нельзя, хотя Кир ведь пытался, старался достучаться, доказать что-то, каждым своим выступлением пытался показать “смотри, кого ты потерял, смотри, я круче всех, кто у тебя будет”. Не прокатило. Скоро от Лени не осталось ни следа, он уехал, бросив его, свою жизнь, куда точно Кирилл не знал, не имел права связываться с родителями, а общие друзья молчали. Совершенно заслуженно, к слову, молчали. Он и сам это понимал где-то в глубине души, признавал свое поражение, и то, что больше не должен даже думать о Лене лишний раз. Не должен, но все равно думал. Ночь выдалась особенно гадкой. Липкой, жаркой и одновременно ледяной. Он плохо понимал, что происходит, когда просыпался, а потом отключался снова. Когда пришел в себя, блевал прямо на матрас, на разряженном телефоне оказалось больше сотни пропущенных. Леня нашелся только после обеда, пришел с учебы, смотрел своими глазищами этими, но даже скандалить не стал, прекратил наконец истерить, только смотрел. Вроде как обычно, но сквозь отхода Кирилл видел в нем что-то нехорошее. Потом пропал. Не прям пропал, конечно, поехал к предкам своим домой, поливать какой-то новомодный фикус. Вроде бы говорил недели за две, но Кирилл не слишком вникал, не до того было. Позвонил утром, тишина, тревожная тишина, грязная. Потом было пиво и больше звонить времени не было, он забил, проснулся на полу, проблевался в ванной. Сколько времени прошло? Много. По Лене заметно, пусть и не слишком. Вырос, возмужал. Улыбка осталась такой же, неловкой и нервной, словно уже пожалел о том, что согласился. Авантюра тупая, ночевать у бывшего, как будто между ними все нормально. Как будто Даня не побледнел, стоило ему только сказать, что Ленечка возвращается, понимаешь, прям на самом деле, прям будет тут, смотреть будет, честное слово, он сам захотел, почему ты так смотришь? Что значит, не натвори глупостей, каких еще глупостей, это же Ленечка, что я.. что я могу ему сделать? — Смотри-ка, за тобой мамочка пришла, — в ухе звенит оглушительный хохот и Кирилл раскрывает воспаленные глаза, смотрит, чувствует, как его хватают за руку, и пытается отойти. Падает на кровать. Что-то падает на пол. Лене криво сбривают висок в травме, чтобы наложить швы. Кир узнает об этом через несколько дней, когда окончательно трезвеет и приползает домой. Его встречает тишина. Леня молчит, не отвечает ничего, и это бесит. Страшно бесит. Сколько не извиняйся, встречает только стена молчания и глухой стук по клавишам ноутбука, что злит еще сильнее. Надолго его не хватает. Из холодильника остатки водки, потом ларек около дома, одна бутылка разбивается в коридоре, когда он сталкивается с Леней лицом к лицу. Крови слишком много, она не останавливается, пока он в панике пытается сдернуть в вешалки толстовку, вытереть пятно на полу, накрыть Леню сверху, тогда же это поможет, правда? Его оттаскивают из коридора силой, запихивают в комнату. Сквозь шум в голове и собственный вой Кирилл может различить дрожащий голос. Нужна скорая, ножевое ранение. Никто ему ничего не сказал. В клинику засунули, Мирон постарался, лучше же в клинике, да, чем в ментуре. Месяц потребовался на то, чтобы только в себя прийти. Осознать. Несколько новых номеров телефона, чтобы ответил, чтобы позволил хотя бы извиниться, но голос в трубке — и словно паралич, ни слова. Наверное, Леня сам все понял. Кир возвращается в свое тело, открывает глаза и вытирает слезы, бегущие по щекам. Надо умыться, пока Леня из ванной не вышел, забрать еду, сделать что-нибудь, чтобы заполнить это гнетущее молчание. Но едят они в тишине.      Ложатся спать тоже, и он неловко замирает на постели, словно через две стены сможет услышать чужое дыхание. — Прости меня, — почему-то в пять утра они сталкиваются на балконе. Холодно, сердце от страха ломает ребра. Сигарета тлеет и обжигает пальцы. — Прощаю.