Несправедливость

Кодовый замок пискнул еле слышно, сообщая о том, что введённый код является верным, и Пугод бесшумно проскальзывает в появившуюся щель, не рискуя открывать дверь целиком. Коммуникатор на запястье с выведенным обзором на вид с камер позволяет убедиться, что он и впрямь сейчас в слепой зоне — Викинг не обманул, надо же. Муравейник, в котором находится тайный штаб повстанцев, сейчас тихий, мрачный и тёмный, только тусклая неоновая подсветка идёт по полу — не то, чтобы Пугод в этом нуждался, глазные импланты оправдывали все силы, на них потраченные. Собственно, именно из-за них он сейчас и пробирается под покровом ночи, как в старых фильмах о шпионах, в эти подземелья — расплачивается за чужую милость. Во всё это дело он вляпался полгода назад, когда подполье опять предприняло попытку атаковать военный завод, к которому он был прикреплён. Пугод, вообще-то, с самого детства старался оставаться в стороне от всех этих стычек и политических дрязг — его интересовала только собственная жизнь, больше ничего. Выжить, поднять из низов, разбогатеть и купить себе квартиру на самой вершине небоскрёба. Обязательно с зелёной крышей, с деревьями настоящими, живыми, а не генераторами кислорода и бездушными искусственными растениями. Только вот планы его особо не были вселенной услышаны: после колледжа его определили на завод с военными разработками — спрашивается, с кем Единая Республика собиралась воевать? С искусственным интеллектом? Восстание разумов, берегитесь все, у-у-у! Это потом он понял, что власть отчаянно боится потерять хоть каплю своего влияния, отчего военные разработки нужны были не для какого-то эфемерного врага — они нужны были для всех неугодных. Недовольных. Способных кричать о несправедливости и вести за собой людей, и Пугоду бы абстрагироваться от всего этого, и он правда пытался, проводя в виртуальной реальности почти всё свободное время, но так и не удавалось подавить что-то, подозрительно напоминающее совесть. В глубине души он симпатизировал подполью, ведущему свою деятельность упорно, несмотря на все меры, которые государство предпринимало, несмотря на жёсткое подавление и показательные казни. А потом чаша весов дёрнулась, потому что мятежники напали на его завод, пустив смертоносный газ, обжигающий слизистые и вызывающий галлюцинации. Кто это химическое соединение придумал, известно, может, только самой верхушке, но официально ни одного случая применения зарегистрировано не было. И, как известно, при всех войнах страдает больше всего мирное население — и Пугод, пусть и чудом выжил, оказался слепым. Остальное вылечили довольно быстро, хотя и чек выписали соответствующий, он даже успел пару раз пожалеть, что не умер. Ладно, кому он врёт. Много раз успел пожалеть, что не умер — потому что без зрения свою полноценную жизнь в обозримом будущем увидеть — ха-ха — не мог. А потом с ним связались, наведались в гости — или это киборг был, он понять не смог — и предложили поучаствовать в одном эксперименте, связанном с имплантацией глаз, в обмен на пару небольших услуг. Кто же знал, что в эти «небольшие услуги» войдёт экспресс-подготовка, шпионство и проникновение со взломом. Но Викингу — главе секретного департамента по борьбе с революционными движениями — не отказывают, и выбора у Пугода, в сущности, и не было: либо смерть, либо служение. Так всё и привело к тому, что он сейчас крадётся по коридору — его новые «глаза» обладали способностью замечать инфракрасное излучение, что обычно неимоверно раздражает, но в таких ситуациях даже помогает. К подполью у него теперь, по понятным причинам, отношение двоякое: вроде борются за благое дело, за свободу и справедливость, а методы… Ну, скажем так, далеки от гуманных. Порой Пугод думал, что лидером повстанцев является кто-то из верхушки, оттого и на жизнь обычных людей, не живущих в Центре, ему абсолютно наплевать. Мятежники, впрочем, довольно осмотрительны — с аварии прошло три года, а проникнуть на их тайную базу удалось только раз пять — ну, из известной Пугоду информации. Сам он в этом лабиринте третий раз и находится здесь со вполне чёткой и определённой целью — отсканировать документы с планом «муравейника» и, по возможности, отыскать досье самых активных членов подполья. Повстанцы были умны — и информацию хранили старомодно, на бумажных носителях, пусть ненадёжных, но позволяющих удержать всю информацию от попадания в сеть — хакеров нанимать для защиты очень сомнительная затея, потому что эти ребята известны тем, что работают на того, кто платит больше. Пугод, почти сливаясь со стеной благодаря особой ткани костюма, проскальзывает в предположительно комнату с архивами — там царит темнота и тишина. Ни души, даже камер внутри нет. Оно, конечно, понятно — доступ к системе видеонаблюдения взломать не так уж сложно, одна из вкладок на коммуникаторе тому пример, да и технологии в этой области меняются и улучшаются с каждым месяцем, и ни о какой стабильности речи и быть не может — иногда думаешь, как бы с голоду не помереть от таких цен на синтезированные, между прочим, продукты — даже не натуральные! Он подходит к стеллажу, на котором грудятся папки, и торопливо взглядом по ним скользит, тут же считывая с корешков основное содержание. Четыре буквы — «план» привлекают внимание, и он хватает бумаги руками в перчатках, не оставляющих следы, быстро просматривает содержимое и удовлетворённо кивает. Одна кнопка на коммуникаторе — кожа у глаз неприятно начинает зудеть, и хочется почесать их, зажмуриться хотя бы, но он упрямо водит по строчкам взглядом — сканирует, закусив нижнюю губу, хотя от боли выступают слёзы. Пугод — удобный инструмент для подобных целей, и он, вероятно, остался в живых исключительно для этого, чтобы послужить живым экспериментом. Кибернизированные импланты — это больно и неприятно, зато впервые не смертельно, и ему, конечно, было очень страшно ложится под скальпель, но выбора, опять же, не было. Он ставит папку на место, буквально видя, как она стояла до этого, и задумчиво шагает вдоль по стеллажам. Тишина вокруг пугает, кажется неестественной и заставляет волноваться — пойманным быть не хочется. Провалить задание, впрочем, тоже. Пугод всё-таки шпион, а не боец, и в прямой схватке ему точно не выжить. Полноценного досье не обнаруживается — зато он находит списки с именами. Что за имена, для чего напротив них цифры — загадки, сплошные загадки, но он только сканирует снова, морщась от боли, бросает взгляд на время и, поставив всё назад, как было направляется обратно к выходу. Коды в «Муравейнике» меняются раз в сорок минут, как было выяснено опытным путём, и остаться сейчас тут чересчур опасно, поэтому Пугод скользит, торопится. И слышит шаги сзади — улавливает их еле-еле, тут же к стене прижимается, даже не дыша. Торопливо пальцами в коммуникатор тычется, открывает экран с камерами и чуть не матерится вслух — соединение потеряно, к сети не подключишься. Он только надеется, что пароли ещё не сменили, и он выйдет отсюда живым и, по возможности, здоровым. Звуки потухают, исчезают, и Пугод продвигается ещё ближе к нужному отсеку, ступает осторожно, чуть ли не на цыпочках, и добирается до самой двери вполне успешно, когда слышит окрик издалека: — Эй, ты! Голос смутно знаком, но он не на этом концентрируется — пальцы быстро, скользя по кнопкам допотопным, набирают код, и — о, чудо! — тот оказывается верным. Пугод оглядывается, задыхается паникой, когда видит, что незнакомец ближе, чем он рассчитывал, а ещё вооружён — электрошоковая плеть, с которой однажды его тело имело несчастье познакомиться, развивается в чужой руке с не внушающим вдохновения энтузиазмом. Повстанец рвётся к нему изо всех сил, но Пугод, издевательски ему отсалютовав, выпрыгивает за дверь и несётся к ожидающему его на улице байку, тут же вскакивая на него и срываясь с места. Сердце рвётся в груди, как бешеное, и все огромные здания кругом сливаются в сплошную неоновую круговерть, пока он разгоняется до предельно допустимой на окраинах скорости. Отчёт Викингу проходит успешно — тот выслушивает его рассказ с нечитаемым выражением лица, лениво постукивает металлическими пальцами и гладит бороду удовлетворённо, когда видит те самые списки с именами. — Можешь идти, — бросает он, нажимая на какую-то кнопку на столе. — В ближайшую неделю ты вряд ли нам понадобишься. Не ранен, я так полагаю? — Нет, — бодро рапортует Пугод и исчезает из его кабинета со всей возможной скоростью. Он прокручивает в голове всё сегодняшнее задание, пока жуёт безвкусный ужин и размышляет над тем, стоит ли сегодня залезть в виртуальный мир или всё-таки стоит жить настоящим. А потом вдруг вспоминает, почему голос того повстанца показался знакомым, и густо краснеет. В реальности они до этого не сталкивались ни разу, зато в вирт-пространстве — частенько, обычно в поисках удовольствий и развлечений, потому что оба, по их признаниям, не обладали ни возможностями, ни особо сильным желанием выбираться в настоящие клубы. Теперь Пугод понимал, почему — он и сам, в конце концов, такой же, и эта борьба, это противостояние и вечные диалоги с собственной совестью изматывают так сильно, что ни на какие нормальные человеческие взаимоотношения не хватало времени. В вирт-пространстве Пугод представлялся прозаическим, пусть и немного старинным, именем Оливер; тот повстанец назвался Маркусом, но это наверняка ненастоящее имя, тут и думать нечего. Детские игры в квесты и приключения им обоим интересны не были, и вместо этого они просто… разговаривали. Долго, порой по нескольку часов, усевшись где-нибудь в уголке мира и даже не шевелясь — Пугод, например, просто заваливался к себе на кровать, оставляя только гарнитуру, чтобы видеть и слышать своего собеседника. Они практически не касались политики — что предсказуемо, конечно, за неосторожные высказывания и посадить могут, если не казнить — зато обсуждали музыку, историю, компьютеризацию, сериалы, новости из мира животных, утерянную возможность путешествовать, какая была у людей ещё пару веков назад; в общем, они делились своими мыслями практически по любому поводу. А иногда — очень редко, правда — они молчали. Молчали, сидя рядом, вплотную, и это глупо, потому что в реальности рядом с тобой никого нет — но этого отчего-то успокаивало, и Пугод даже засыпал пару раз, когда подобное происходило. Он вздыхает протяжно, жалобно, а потом ругается на самого себя и тащится за всеми гаджетами. Пугод надеется, что «Маркус» окажется в сети — почему-то очень хочет с ним… ну, повзаимодействовать. Узнать, что тот… в порядке? В том плане, что его не наказали за то, что он упустил взломщика, что тот, по крайней мере, жив. Ему везёт — тот действительно на связи, причём, судя по значку, совсем недолго, пару минут. Пугод пишет торопливо: «Занят?» «Для тебя у меня всегда найдётся время», — глаза читают ответ, и Пугод ловит себя на глупой улыбке. Тут же одёргивает, в наказание щиплет себя за руку — его собеседник — повстанец. Противник. Мятежник. Который его убил бы, если бы догнал, но что-то изнутри толкает на взаимодействие с ним. Хотелось бы, конечно, обмануться, успокаивать себя тем, что это и не он вовсе, а голоса просто похожи — только у Пугода идеальный слух, который разбирает и тембры, и тональности, и вероятность ошибки, конечно, присутствует, но она чересчур мала. К тому же, описание «Маркуса» о себе вполне совпадает с увиденным — потому что шрам у него действительно есть, на всё лицо, и то, что он ноет временами, Пугод знает, как и то, что на его сведение денег не хватило, а потом стало всё равно. «Тогда жду тебя на нашем месте», — пишет он и торопливо туда перемещается, а потом, приняв удобное положение тела, стягивает всё ненужное, только перчатки зачем-то оставляет, и, прижав к себе гарнитуру, валится на кровать. — Привет, — звучит тот-самый-голос в наушниках, и у Пугода сердце почему-то от отчаяния скулит. — Привет, — отзывается он. — Как дела? И смотрит. Персонаж повстанца совсем не похож на него реального — по крайней мере, по телосложению, хотя и сам Пугод тоже не отобразил себя достоверно, так что не ему возмущаться, правда же? — Дерьмово, если честно, — признаётся «Маркус». — На работе… проблемы. Ты как? — Дерьмово, если честно, — повторяет за ним Пугод, и губы сами собой в улыбке растягиваются. — Тоже… на работе. Тяжело. — Не расскажешь? — понимающе уточняет повстанец, и Пугод огорчённо разводит руками и, немного помявшись, предлагает: — Посидишь со мной? — Посижу, — немедленно соглашается «Маркус» и садится рядом с ним, плечом к плечу. Это не ощущается так, как ощущалось бы нормальное человеческое тепло, и всё-таки… Всё-таки это лучше, чем стылое и отвратно-привычное одиночество. — Слушай… Может, мы однажды сможем… Встретиться в реальности? Он, кажется, смущается — по крайней мере, звучит именно так, и у Пугода душа рвётся, в маленький узел сжимается. — Я думаю, ты разочаруешься во мне, — печально откликается он и жмурится, закрывает глаза. — А может, ты во мне? — совершенно искренне отзывается «Маркус». — Если не хочешь, не надо. — Хочу, — вырывается из Пугода. — Очень хочу, просто… Не думаю, что это приведёт к хорошим результатам. «Маркус» вздыхает, вдруг его руки касается, и это отчётливо чувствуется. Он скользит по ладони, гладит костяшки и в итоге накрывает целиком его пальцы. — Тогда просто помолчим? — уточняет тот и получает мгновенное согласие. Его молчание уютное, обволакивающее, почти обнимающее, и Пугод давит какие-то глупые слёзы от этой вселенской, непонятно кем задуманной несправедливости. Они уже встретились — мимолётно, нечестно, неправильно — и хочется совсем не так, хочется мирно, спокойно, так, чтобы поговорить вживую, друг на друга глядя. Может, однажды это станет им доступно. Может, не в этой жизни. Может, в каком-то мире они счастливы и любимы, и мысль об этом почему-то дарует наивную надежду.