Пасынки Вероны

Ох, как же больно… Меркуцио попытался повернуть голову — и тут же пожалел об этом. Отдельно — о том, что удалось, потому что найти в себе мужества вернуть как было уже не получилось. — Лежи смирно. Грудь и шею справа — до самого, кажется, сердца — снова обожгло болью: его вернули в прежнее положение. Вдохнуть, чтобы спросить, тоже было плохой идеей; только после этого он сообразил, что глаза можно бы и открыть. Впрочем, смотреть было не на что, кроме складок полога над кроватью. Дядя, очевидно, не собирался демонстрировать свою озабоченность, а потому в поле зрения не показывался. Меркуцио улыбнулся про себя. — Я смотрю, — в губы ткнулся гладкий носик чашки, во рту стало тепло и солоно: немыслимое блаженство, даже боль ненадолго утихла, — кто-то так торопится в Мантую, что готов на все, лишь бы не ехать. Это он пользуется тем, что я ответить не могу. — Тибальт?.. — нет, все же пытаться спросить, даже без голоса, не стоило. — Помолчи. Спит еще. Фабио его зашил, через пару дней будет на ногах. В отличие от тебя. Спорить было сложно — и очень больно. Но… — …Так что?.. — Меркуцио всем весом наступил на размозженное запястье противника, не давая даже подумать о том, чтобы нашарить заново рукоять меча, и провернул обломок Сплетника в ране. — Время вышло. Я жду. Клепсидра, установленная на кирпичном подножии колодца, истекала последними каплями. Истекала — а вот уже и истекла. — Поди… к черту… — тот корчился от боли, но заставить себя признать поражение был не в силах. — Не слышу! Хотя… Точно, мы же договаривались. Он выдернул клинок из раны и запустил туда, в прохладное, вязкое, дурно пахнущее, руку; сгреб сколько влезло в горсть и поднял повыше. Тибальт дернулся следом и захрипел. — Так что, о благородный Тибальт? Где твое слово?.. — Меркуцио бросил ему в лицо кровавый ком и отодвинулся на полшага. — Мое… слово… — тот с трудом перевернулся на бок, уперся рукой — левой, правая неловко шарила по развалившимся по земле кишкам, — и встал на четвереньки, а затем на колени. — Мое слово… сдохни!.. Меркуцио еще успел пожалеть, что не пнул чертову Гадюку подальше. — Ваша Светлость, — послышалось тем временем от порога. — Да, иду. Ты, — в лоб уперся холодный твердый палец, — лежишь здесь, не ерзаешь, не пытаешься никуда бежать. Попытаешься — будешь отлеживаться в яме. О, как раз родственника обратно соберу. …Смеяться было еще больнее, чем говорить. Тибальтов коронный удар, которым тот разваливал на турнирных состязаниях чучело вместе с доспехом ровно пополам от шеи до пояса, спас Меркуцио от подзатыльника, но ухо дядя стиснул совершенно безжалостно. — Нет, хочешь девок горбом распугивать — беги куда пожелаешь, хоть сейчас. Но мне под руку даже не попадайся потом. Ясно? Меркуцио закатил глаза. На самом деле свои возможности отбиваться от родственной заботы он вычерпал вчера досуха, так что лежать и не шевелиться было, пожалуй, не так уж сложно. Хотя в перспективе — пиздец скучно. — Пьетро с тобой побудет, — уже мягче сказал дядя. — Но лучше поспи. У него и так хлопот хватает. Как скажете, мой герцог. Тем более, что на веки ощутимо давило — видимо, он провалялся без сознания не один час, и рассвет был уже не за горами. Подумалось еще, что дяде поспать нынче уже не светит — и сознание растеклось в мутную сумеречную лужу окончательно. …Правое запястье мозжило, словно по нему продолжали долбить кирпичом по меньшей мере в четыре руки; в левой руке кто-то что-то шил раскаленными иглами — мириад иголок, каждая не толще волоса. Боль была невыносимая, и никак не получалось пристроиться так, чтобы не болело хоть где-то, потому что в животе жило своей жизнью на подстилке из крапивы и чертополоха кубло ядовитых змей, жаля само себя и все вокруг и истекая жгучей слизью. Тем же ядом сочились недавние воспоминания. ...Меркуцио тогда свалился, как срубленное дерево. Края раны разошлись — точнее, полуотрубленное правое плечо отделилось от тела, — и стала видна часть среза, темно-бурая, влажно блестящая. Крови почти не было, и белая кость отрубленной тем же ударом кисти не спешила заплывать красным. Впрочем, все это отложилось в памяти само и всплыло много позже; тогда Тибальт успел отметить только, что не промахнулся. Почти не промахнулся; если бы удар был точен и нанесен в полную силу, эта рыжая блядь лежала бы сейчас, разрубленная пополам до паха, правое яйцо отдельно, левое — отдельно. …А потом перед глазами что-то сверкнуло, и он вдруг понял, что не чувствует левую руку: правая по-прежнему болит, а левой словно бы и нет. Вернее, понял он, опустив взгляд, и правда нет. По локоть, немного выше, чем пришелся по Меркуцио удар Гадюки. Долю мгновения спустя сильный удар в грудь повалил его навзничь; слегка испачканный бурым по лезвию клинок чинкуэды герцога оказался прямо перед глазами. Хрустнули ребра, добавив к той боли, что и без того уже переполняла тело, вытесняя яростный угар схватки; он не сразу сообразил, в чем дело – а герцог просто наступил ему на грудь. — Браво, молодой человек, — голос сеньора Кангранде резал не хуже заточенной стали. — Науку настоять на своем любой ценой ты освоил, поздравляю. Но знаешь, я тоже умею. Тибальт криво усмехнулся, жалея про себя, что герцог вряд ли захочет наклониться — славно было бы плюнуть ему в лицо. — Простите... быстро не получилось. Тот улыбнулся в ответ, тоже показав клыки. — Вообще не получилось. Ты проиграл спор. А поскольку Джанмарко ещё долго будет не до того, платить за эту подлость ты будешь мне. — Да плевал я... — говорить было тяжело, — на этот ваш спор... Кончайте уже... — Ты плевал, а я, представь, нет. Более того, поскольку, как я уже объяснял, с некоторых пор ты мой сын по крови, твое честное имя теперь и моя забота. И если ты не готов отдать Джанмарко долг, я помогу. — Как?.. — Ну, благодарность я оставлю на твоей совести, — улыбка герцога застыла окончательно, — а в остальном ничего сложного. Я, собственно, уже начал. Вернуть это, — кончиком клинка он подцепил за шнуровку рукава и приподнял обрубок, все еще сжимающий мертвые пальцы на рукояти меча, — на место пока еще можно, и можно будет ещё дня два, даже четыре, если на ледник положить. А можно сжечь. Повторить три раза, чтобы лишить вас обоих соблазна продолжать эти идиотские танцы. Дальше интересно? — Мне все равно, — прозвучало это несказанно фальшиво, и Тибальт закусил губы, твердо решив, что ни слова от него никто больше не дождется. — Понимаю. Так вот, яму ты помнишь; будет не очень удобно, но терпимо, тем более, что места ты станешь занимать существенно меньше. Раз... ну, допустим, в месяц тебе будет предоставлено… угощение, благо, война у порога, да и бродяг в горах хватает. В остальном беспокоить тебя никто не будет, и остаток дней своих ты проведешь в беспечной праздности, без каких-либо обязательств. — Вы правда думаете... это помешает мне искать смерти?.. — Это определенно помешает тебе ее найти. — Мне... ничто не помешает не принимать вашего... угощения. Или попросить его меня... Герцог расхохотался. — Мальчик, ты еще не пробовал настоящего голода. Через год в яме ты будешь жить только им. — Нет. — Тибальт прикрыл глаза. — Да. Может быть — ведь ты еще молод — останется немного похоти, но удовлетворить ее ты не сможешь, потому что голод всякий раз будет успевать первым. Да без рук и неудобно, согласись. Как ты думаешь, что останется от твоего рассудка, скажем, через три года? — Подите… к черту. — Ответ неверный, но меня радует, что мысль твоя движется по правильному пути, пусть и помимо твоей воли. Так что, — чинкуэда со змеиным шорохом вернулась в ножны, давящая на грудь тяжесть на мгновение стала почти непереносимой, но тут же ослабла: герцог нагнулся, а затем поднял то, что совсем недавно было рукой Тибальта, так, чтобы тот мог видеть, — куда мне ее отправить? На ледник или в печь? — У меня… есть выбор? — он хотел бросить это с вызовом, но получилось жалко. — Как ни странно. Ты все еще можешь принять то, что случилось, и учиться жить заново. На благодарности я, опять-таки, не настаиваю, хотя Джанмарко прав, было бы приятно. Если же ты настаиваешь на том, что мы враги тебе — я поступлю с тобой как с врагом, сообразно тому, сколько и чего ты принес мне и моему дому. Выбирай. Трус, – голос отца он слышал так ясно, словно тот и в самом деле сидел у его постели, как тогда, после первой большой драки. Ничтожество. Мне стыдно, что ты мой сын. Какая-то рыжая блядь… Ты умер, хотел сказать Тибальт. Тебя убили. Тебя нет. Хотел – и не смог. Как всегда. …Через три дня в Старый Замок прорвался Ромео. Услышав его в коридоре, Меркуцио поправил камиччу, чтобы прикрыть рубцы на шее: Пьетро, снимая проволоку — никакие нитки не выдерживали огня их едкой крови, так что и руку, и плечо, пока не приросло, ему держали тонкие медные скобы — обещал, что через полгода шрамов уже и видно не будет, но пока что грубый шов, протянувшийся через грудь и спину от грудины до лопатки, болел, чесался и выглядел какой-то уродливой перевязью, торчащей из любого ворота; второй, вокруг левого запястья, был чуть ровнее, но и только. Дядя в ответ на жалобу фыркнул только что-то про нечего подставляться и добавил, что он не ювелир, а за златошвеей посылать было некогда. — Меркуцио… — приятель неуверенно топтался на пороге, стесняясь всем собой. — Что встал, заходи, пока он не передумал. Садись, — Меркуцио хлопнул — вернее, двинул, насколько позволял лубок — рукой по одеялу слева от себя. — Как тебя вообще пустили? Ромео пожал плечами: — Я сказал, что у меня новости. Насчет Бенволио. Думал — пытать будет, а он только: хорошие или как всегда у вас? Обидно, между прочим. — Так а что — в самом деле хорошие? — Меркуцио встрепенулся было, но тут же скривился: разрубленная в двух местах ключица, хоть, по словам дяди, и схватилась уже первой мозолью, но на любое резкое движение отзывалась такой же резкой болью, и ребра от нее не отставали. — Эй, ты как? — встревожился приятель, неловко касаясь плеча Меркуцио. — Опять он тебя… Смеяться было больно, но как удержишься?.. — Я же объяснял уже: чтобы какая-то шавка, кошка… да хоть лев муравьиный!.. поцарапал меня до смерти?.. Обойдется. Рассказывай. — Ну если честно, — Ромео слегка смутился, — хорошо, что сеньор Кангранде не стал спрашивать, потому что это все он, наверное, и так уже знает. Может, поэтому и не стал спрашивать. — Да, а ещё он мысли читает и по ночам летучими мышами разлетается. Все видит, все знает… Ууууу!.. И я такой же буду, ужас какой. Посмеялись. — Так что Бенволио? — Живой он, точно. Был, по крайней мере, тем же вечером и на следующий день. В Вирджильяно запомнили молодого господина, который спрашивал дорогу на Сан-Бьяджо. Расплатился вот этим, — Ромео пошарил в кошельке и выудил серебряный наконечник от шнурка. Приметный, клыком. — Так что ты жмешься-то?.. — Меркуцио хлопнул приятеля по плечу, снова забыв про чертовы ребра, и продолжить смог не сразу. — Хорошие же новости. Ребята молодцы, Паоло нашёл, да? — Да, только в Сан-Бьяджо никого даже близко похожего не видели. — Ты дурак, что ли? Вы все? В Сан-Бьяджо нечего было и пытаться его найти. Только время потратили. — А где? — Ромео моргнул, не успевая за мыслью товарища. Меркуцио наморщил лоб, соображая. Окрестности Мантуи он, спасибо маэстро Пиночче и его палке, представлял неплохо, но не так чтобы наизусть. — Если ни в самой Мантуе, ни в Пьетоле наши не нашли ни его, ни его следов — а они не нашли, иначе ты бы сказал, значит, его понесло вниз по Минче. Скорее всего, водой, чтобы ноги не бить и еблом не светиться. Минча петляет, как сраный заяц, так что он запросто может еще плюхать на каком-нибудь корыте или что он там спиздил по дороге. — Тогда, — подхватил Ромео, — его можно будет перехватить где-нибудь у Кастаньяри. — Например. — Черт… Слушай, тогда мне надо… — Не ерзай, — получилось довольно-таки похоже на герцога, и оба опять прыснули. — Езжай. Я вас нагоню через недельку. Ну или встречу. — Договорились, — серьезно отозвался Ромео, протягивая руку. — Поправляйся. — Удачи.