Пасынки Вероны

…Скорее всего, дядя не стал пытать Ромео потому только, что всерьез торопился. По крайней мере, ни тем же вечером, ни на следующее утро он к племяннику не зашел, хотя обычно в тех редких случаях, когда тот всерьез хворал, неизменно хоть полчаса, но находил; Пьетро же все отшучивался. К вечеру второго дня Меркуцио слегка забеспокоился. Тем более, что лежать надоело до оскомины, а ощущение, что при любом неосторожном движении развалишься пополам, как раз понемногу начало отпускать, хотя руки слушались все еще из рук вон. Шутка тупая, но не головой же в стену биться. Ну хоть симар надеть получилось с первого раза. Выйти во двор стоило хотя бы ради ясного звездного неба и прохладного тинистого ветерка с реки. Дни-то стояли жаркие. Старый Замок жил своей обычной вечерней жизнью — кому было надо, готовились ко сну, иные несли службу, кто-то ужинал, кто-то пил вино и играл в кости… До Оружейного, что ли, дойти, с Тибальтом повидаться? Меркуцио, конечно, был вполне уверен, что дядя не запретил это потому лишь, что не предполагал так задержаться, но не запретил же. Пусть пеняет на себя. Не успели они с Султаном — тот ясно дал понять, что больше он младшего хозяина одного никуда не пустит — доковылять до Мастио, как Меркуцио услышал, как кто-то поминает его всуе. И тут же, пройдя через арку и опознав голоса и фигуры у колодца, убедился, что по крайней мере двое из троих ему не рады: Тибальт просто на полуслове развернулся и похромал вверх по лестнице на стену; Фабио хмыкнул под нос: «помяни говно — вот и оно», — с явным расчетом, чтобы услышали все, включая брата Лоренцо, и последовал за Тибальтом, насвистывая колыбельную-считалку про непослушных малышей, без спросу убежавших гулять в темный лес. — Фабио, ты опять где-то забыл ключи, — сказал ему в спину Меркуцио и с удовлетворением отметил, как эта спина на долю мгновения заметно напряглась. Зато монах, завидев его, отчетливо просветлел. — Отец Лоренцо!.. — на такую удачу Меркуцио даже не рассчитывал и уже смирился с тем, что придется собирать и процеживать слухи со всего замка. — А мне никто и не сказал, что вы у нас. — Меркуцио, мальчик мой, — монах легко коснулся его лба благословением, — рад тебя видеть… — Одним куском? Да, так определенно удобнее, — он осторожно пошевелил правым плечом. — И меня ещё спрашивали, почему я на хую вертел все эти турниры и бранные подвиги. Вот поэтому. Брат Лоренцо усмехнулся: — Справился ты, однако, недурно, Фабио рассказал. Фабио меня хвалил? Это не к добру. — Все ваши уроки. Много полезнее математики, я же говорил. — То-то ты их забросил, как только в город перебрался. — Других дел хватало. — Важных, — понимающе кивнул монах. — Не то слово. Кстати, о важных делах — вы не знаете, надолго ли нас покинул монсеньор герцог? Сердце мое тоскует… — …по отеческим пиздюлям? Можешь обращаться ко мне в любое время, чем смогу — помогу. — А если серьезно? Его который день нет, и ни одна сволочь не хочет сказать, что случилось. «Его Светлость не велел», и все. — Берегут, видимо. — Кого? — Тебя. Или его — от твоих забот. — Так что случилось-то? Пожар? Потоп? Святая Анастасия рухнула? — Почти угадал. Инквизиция. Слишком много всего нападало, и ваши щенячьи танцы кому-то очень в строку пришлись. Пойдем-ка присядем, что-то я сегодня уходился. На широкой скамье у пристройки при свете большого фонаря кидали кости Карло и Джузеппе-Кривой. Разложились они со всей душой — кувшин вина, лепешка с мельничное колесо, наломанный сыр, соленые оливки, вяленая козлятина — но при приближении брата Лоренцо безропотно втянулись внутрь караулки, оставив и кости, и снедь. Монах уселся, подцепил ножом кусок сыра, понюхал с сомнением. Меркуцио присел было рядом, посмотрел на мясо — и понял, что голоден. Опять. Вот дерьмо. …В сущности, он был голоден постоянно с тех пор, как очнулся тогда в своей постели. Искореженное тело требовало силы, все больше, еще, еще и еще. Это бесило само по себе — возможность пренебречь такой ерундой, как пища или сон, всегда была для него такой же потребностью, как и собственно еда и сон, — а дядя, незадолго до того как канул по этим своим делам, ещё добавил. — …Не спеши, подавишься. — Еще скажите… захлебнусь. — В соленом тепле наконец растворилась жгучая боль в запястье и груди, и собственный голос не казался уже столь омерзительно сиплым. — А ещё можно? — Во-первых, больше нет… — А мне как будто слышно ещё там, в банке, — Меркуцио напоказ повел носом. Щелчок — по носу — был несильный, но обидный. — Во-вторых, не перебивай. — То есть будет ещё и в-третьих… — сползти с головой под одеяло он не рискнул, опасаясь оставить на подушке что-то лишнее, но глаза закатил. — В-третьих, — дядя поставил чашку и сел на край постели, — пользуйся случаем. Учись. — Чему? Смирению? Так во мне его столько не помещается. — Учись терпеть голод. Не давай ему власти. Таким тоном герцог говорил только о вещах действительно важных, и Меркуцио прикусил язык, на который просилось довольно много всего. — Дьявол ходит за нами по пятам, малыш, — дядя взял с подушки салфетку, вытер ему подбородок и щеку. — Не подставляйся. — Но вы же сами говорили, что его невозможно перетерпеть, голод в смысле? Да, как там мой содомит, кстати? — Некстати, но жить будет. Так вот, именно потому, что наш голод невозможно перетерпеть, нельзя ни пренебрегать им, ни позволять ему слишком много. Понимаешь? Ну вот, а начиналось как что-то полезное. — Чего ж непонятного. Вода мокрая, Сфорца — пидорасы, переедать вредно для души и желудка. А еще я правда не наелся, ну сколько там было?.. На сей раз дядя щелкнул его по лбу. — Привыкай есть помалу. Пригодится. Меркуцио вздохнул и сел с наветренной стороны. Правда, там тянуло от часовых, но, во-первых, они были далеко, на стене, а во-вторых, железо, копоть и бычья кожа отчасти приглушали запах живого. Сунул за щеку обрывок козлятины — с тем же успехом можно было глодать ветку, но ветку ещё поди найди и сорви, а тут уже порезано. Султан подошел следом, вежливо понюхал ладонь брата Лоренцо и положил морду на колено хозяину с самым скорбным видом. — Ты уверен? — усомнился Меркуцио. Обрубок хвоста со всей убедительностью подтвердил: да, уверен. — Дружок, оно сплошь чеснок и перец. И соль. Иди лучше на кухню, Аурелио найдет тебе перепелку. При упоминании перепелки пес насторожил пеньки ушей, но с места не двинулся. Его можно было понять: до кухни было три коридора и две лестницы. — Нет, я тоже не пойду, — Меркуцио запустил непослушные пальцы в жесткую шерсть на собачьем загривке. — Потом. Ты ужинал недавно. Привыкай есть помалу. — Как рука? — от взгляда брата Лоренцо не укрылось неловкое движение. — Которая? — Обе?.. — Эта болит, — Меркуцио дернул левым локтем, — и чешется пиздецки. Изнутри причем, как будто там волосы внутрь растут. — А правая что? — Как будто отлежал и не отходит никак. Ну то есть отходит, но так… помалу. Поначалу, даже когда шов уже схватился, Меркуцио не чувствовал ничего от самого плеча и очень удивился, когда дядя сказал, что пальцы шевелятся. Постепенно внутри что-то срасталось, и уже нынче утром он смог сжать кулак; ну и когда Султан, вот как сейчас, начинал лизать ему свободную от повязки руку, от избытка чувств время от времени слегка прикусывая пальцы, было тепло и щекотно. — Дружок, я невкусный. Даже ядовитый, наверное. Аккуратней, — он потрепал щетинистый костлявый загривок. — Так что, у нас гости? Костер сложили уже? Монах замялся, не поддержав шутки. — В смысле?.. — Меркуцио удивился. Как-то обычно у отца Лоренцо не возникало сложностей ни с тем, чтобы посмеяться над смешным, будь оно сколь угодно крамольным, ни уронить на собеседника сколь угодно неприятные новости, если он считал это нужным. — Обвинять им пока некого, да и не в чем особо, хотя про черную собаку и дьявола в Сан-Бернардино им только ленивый ещё не рассказал. — Но?.. — Если Джульетта Капулетти не объявится в ближайшие дни, желательно вместе с мужем, возможны… некоторые осложнения. Меркуцио подавился куском козлятины, который продолжал гонять за щекой. — Джульетта Капулетти что?.. — отплевавшись, переспросил он. — На днях они с Ромео уехали с небольшой свитой — сплошь ваши оторвиголовы с площади Трав — якобы на охоту. А может, и правда на охоту, вот только до сих пор не вернулись. — А когда уехали? — само собой, он и так понял, но вот брату Лоренцо о его причастности к этому отъезду знать было вовсе ни к чему. …Господи, Ромео, ну за что ты такой идиот?.. Нахуя ты ее с собой потащил?.. А хотя… — Третьего дня, что ли… А, нет, позавчера. Часа на два с квизиторами разминулись. Так что нынче досточтимые отцы и братья по большей части заняты тем, что наводят уныние на Старый город и с большим интересом водят носами в тех местах, где им чудится что-то неподобающее. Вы двое несказанно вовремя друг на друга задрались, конечно, хуже было бы только средь бела дня у твоего любимого фонтана. А, так вот почему ещё у нас пост не по календарю… — К вам хоть не пристают? А то про башни Сан-Лоренцо некоторые тоже не дураки язык почесать — кто про дым, кто про вздохи… — Про меня и так все кому надо что надо знают, — отмахнулся монах. — Так, может, и неплохо, что лишнего им наболтать некому? Вряд ли участие монаха в несостоявшемся успении Джульетты Капулетти можно было отнести к тому, «что надо» знать о брате Лоренцо людям, приехавшим из самого Рима за его печенью. — Это с одной стороны. А с другой… да сам подумай, ты умный мальчик, зря я тебя учил, что ли? Меркуцио подумал. Нет, для брата Лоренцо это определенно было неплохо. А вот для дяди, обеих семей и особенно самой Джульетты — говно такое, что хер отмоешься. То есть, положим, дядя отоврался бы, да ему даже особо и врать не пришлось бы — на него это все валилось нежданчиком при свидетелях; и с Монтекки по большому счету что взять, история стара как мир, а вот Джульетта… Если взять всем и каждому известные факты — в смысле, слухи, то что получим? Правильно, внезапно влюбленного идиота — и девицу, которая умерла, но не совсем, а потом встала и вышла за идиота замуж. И если она все это проделала без посторонней помощи — точно ведьма. А если с чьей-то — например, некоего отца Лоренцо — помощью… то все равно ведьма, просто в хорошей компании. Исключительно хорошей. Что герцог покровительствует миноритам, знает в городе если не каждая собака, то уж точно все, кому интересно. А попросту скормить этим псам божьим девчонку — мало того, что подлость, так ещё и бессмысленная, и вредная даже: во-первых, молчать ей тогда будет вовсе не с чего, а во-вторых (и это, пожалуй, даже важнее) — Капулетти не простят, да и Монтекки, как-никак они теперь родня. — Что-то у меня все равно получается, что без них спокойнее. — Так-то так, да только они же рано или поздно вернутся — да и не искать их нельзя. — Дядя за этим, что ли, пропал? А что, с него станется уехать, в одиночку этих двоих отловить, оттащить в Кастельвеккьо и спрятать в сундук, чтоб никто не нашел. И нас с Тибальтом сверху. — Он мне, как ты понимаешь, не докладывается. Но тебе просил кое-что передать. — Письмо? — это тоже было странно: уж записку передать дядя мог через кого угодно. Или ещё проще — отдать руками. А лучше — просто сказать. Ртом. — Не совсем. Монах пошарил за пазухой, вынул кожаный пенал, перебрал содержимое. — Держи, — остальные бумаги он аккуратно убрал обратно. Меркуцио кое-как одной рукой развернул желтоватый листок — и поразился в очередной раз. — Так вы ее сохранили?.. — А ты что думал, из-за одного шкодливого рыжего бесенка выброшу? Они, чтоб тебе знать, не гроши стоили. — Я помню, — проворчал Меркуцио; лет прошло много, но при этом воспоминании все равно начинала чесаться крепко выпоротая лично дядей задница. Хотя он до сих пор считал, что ничего особенно плохого не сделал. И для его тогдашних семи лет и невеликого умения получилось, между прочим, весьма недурно. И крылья маме очень шли, хотя бы и зеленые. Как и тому, ну как его, выпавшему из солнечной колесницы. Фаэтону. Некоторое время он разглядывал картинку* — те цветные пятна чье-то уверенное перо поправило, наведя черным тонкие контуры и легкие тени крыльям, короне и башням замка на берегу; колесницу было, правда, никак не спасти. — А на словах? — Сказал — это лишнее. Явно был уверен, что ты сообразишь. Меркуцио снова посмотрел на лунную колесницу. На море, горы и корабли. Да нет, быть не может. — И больше ничего? Монах покачал головой. Со вздохом Меркуцио поднялся; Султан, успевший за время разговора развалиться у его ног, тоже неохотно сел и с надеждой посмотрел в сторону Оружейного двора, где располагалась кухня. — Да помню, помню, погоди немного, — он сложил листок, протянул отцу Лоренцо. — Оставь себе, — усмехнулся тот. — Не разобрался же еще? Теперь уже была очередь Меркуцио качать головой. — Мысли-то есть? — Уйма. Но надо проверить. Вы нас извините?.. — все же в отсутствие дяди следующим и единственным в замке делла Скала оставался именно он. — Иди, не стесняйся. Мне Тибальт еще хотел что-то сказать. Если не передумал, конечно. Меркуцио присмотрелся к немногочисленным силуэтам на стене. — Они ушли уже. — Что же, найдет, если надо.