Пасынки Вероны

…До кухни они шли еще одну вечность, зато было время подумать. Опять же, здесь молодому господину всегда были рады. От бараньих ребер он отбился, вино взял: пока Султан дожидался, а потом поедал своих перепелов, огрызаясь на сбежавшийся со всего Оружейного собачий молодняк, можно было понемножку цедить налитое и беспрепятственно сушить уши. Впрочем, нового ничего не услышал, кроме того, что ему надо заходить почаще, и товарища не забывать, а то господин Тибальт только с Фабио и ходит, а тот при всех своих добродетелях — не самая для молодого человека приятная компания. Городских новостей, правда, насыпали с горкой, но тоже ничего особенно интересного. Меркуцио слушал, кивал, потягивал чудовищно сухое белое вино, присматривался к собравшимся у очага сплетникам. К тому времени, как Султан прикончил последнюю птичью тушку, жертва была избрана; Меркуцио поставил кружку, встал. — Спасибо, Аурелио, пойду. Доброй ночи. Часть присутствующих огорчилась, некоторые даже громко, но удерживать не стали. — Доброй ночи, господин Джанмарко. Приходите завтра, Джованиньо сменится, сыграет вам… Ага, а потом начнется: да спойте, зря, что ли, пили… знаем-знаем. А потом обнаруживаешь себя спасибо если в обнимку с помянутым Джованиньо или тем же Джакомо — потому что водить в замок баб и вообще шлюх любого пола герцог запрещает буквально под страхом смерти, — на сеннике, жопа болит, голова раскалывется, горло дерет и хочется только водички, а потом сдохнуть… И тут его осенило. — Так а что, подменить его некому, что ли? Я оплачу, даже вдвое, — он подвинул кружку, долейте, мол. — Сто лет с ним не пели. Послушать всем хотелось больше, чем заработать, поэтому в итоге тянули жребий. Досталось идти как раз Джакомо, младшему из братьев да Вилла-Франка; тот поворчал, но взял дукат (пришлось одолжиться у Аурелио) и ушел. — Сойдет, — последним небрежным ударом Фабио снес Тибальта с ног, заодно приложив спиной о колонну с полуосыпавшейся старой фреской. — Может, и раньше осени можно будет людям показать. Вставай. Тот нехотя поднялся, не поднимая глаз — выдать бурлящую внутри ярость значило только нарваться на насмешку. Замковые часы пробили три. — Время трапезы, — непрошеный наставник поставил клинок в пирамиду и повернулся спиной. — Пошли. Мучительно хотелось броситься на него; но Тибальт по опыту уже знал — бесполезно. — Это лишнее, — глухо выговорил он. — Мне не нужно. — Сделать, чтобы было нужно? — Фабио слегка повернул голову, легонько касаясь рукояти своего кинжала. — Нет? Вперед. Это тоже уже было — позавчера. Колотая рана от стилета затягивалась быстро и не требовала шва, но заживление отнимало достаточно сил, чтобы на дальнейшие возражения их уже не хватало. Особенно если в горло. — Ты говорил, что они нужны на… крайний случай. Зачем тратить их сейчас на меня? — На крайний случай мне нужен боец, а не скрюченная личинка вроде Меркуцио. Поэтому ты будешь жрать и работать столько, сколько я скажу. Так понятно? — Зачем нужен боец, который… — Думает только о том, чтобы перегрызть мне глотку? — Фабио рассмеялся. — Если он и дальше будет только думать об этом, я буду жить вечно. Пошли, щенок. Когда сможешь меня удивить, поедем охотиться за реку. — …Видел я в лесу лису и зайца… — Волка и медведя видел я!.. — В страхе убежал бы я, признаться… — …но меня позвала плясать змея!.. Десять ног разом топнуло, ребек взвизгнул, случайная искра от костра обожгла голое колено — и Меркуцио обдало тем внезапным, всепоглощающим восторгом от полноты жизни, ради которого, как он полагал, уже стоило жить безотносительно всего остального. Вот казалось бы — сидишь убогий, больной, растерзанный, даже хлопать рук не хватает — а поди ж ты. Вот потрахаться бы еще… Ну и пожрать. Вообще надо бы было вставать и идти воплощать в жизнь пришедшую идею, но уж очень хорошо сидели. Шел четвертый час, а может, уже и к пяти, когда в Оружейный вернулись Тибальт и Фабио. Тибальт Меркуцио не понравился: тусклый взгляд, опущенные плечи… и румянец пятнами. Это ж чем его Фабио так угощает, что оно того и гляди обратно носом пойдет?.. — Тибальт!.. — он призывно помахал полупустой кружкой, не особенно надеясь, что тот согласится, но нечаянный братец неожиданно остановился — и подошел. Следом приблизился Фабио; его появление, как обычно, слегка притушило веселье, Джованиньо чуть не уронил ребек, но ворчания про «что празднуем» не последовало, и через минуту большинство забыло, что Кантетро* здесь. — Держи, — Меркуцио сунул Тибальту кружку, в которой плескалось ровно столько, чтобы можно было ещё с полчаса делать вид, что доливать не нужно. Тот — удивительно — молча взял. Джованиньо заиграл фолию, но усталость, видно, брала свое, танцевать никто уже не пошел. Большинство и вовсе потянулись кто спать, кто сменить товарища на стене или в карауле. Султан, утомленный человеческой суетой, давно убрел обратно в кухню — клянчить дальше. Зная их дружбу с Аурелио, Меркуцио не сомневался, что перепелок на леднике порядочно убавилось, а пес уже мирно дрыхнет. Оно и к лучшему. Меркуцио поглядел ещё немного, как Тибальт без всякого выражения пялится в кружку, и потихоньку поднялся. Фабио стоял на самом краю круга, смотрел, как Джованиньо играет. Расслабленно стоял, но, как всегда, с мрачным еблом; впрочем, откровенно говоря, Меркуцио не помнил его с другим, хотя кто-то — Пьетро, кажется, — утверждал, что этот пес не всегда был таким сердитым. Надо будет дядю спросить, что ли. — Ключи уронил, — как бы сам себе сказал Меркуцио, подойдя ближе. — Чего тебе? — неприветливо поинтересовался Фабио, не поворачивая головы. Но связку на поясе все же проверил. — Что ты за гомункула вместо Тибальта привел? Я дяде пожалуюсь. — Тебя не касается. Иди развлекайся. — Звучит как что-то дурное. Я опять самое интересное пропустил, у нас траур? Фабио не ответил, и Меркуцио вернулся к интересующему его вопросу: — Так что с моим братом? Почему у него такой вид, будто ты его лягушками накормил и он вот-вот сблюет? — Хочешь того же отведать? — в отличие от того же Султана, Фабио даже улыбка не особенно красила, по крайней мере такая. — Можно устроить. Меркуцио опять посмотрел на Тибальта. — Охуеть как заманчиво. Фабио пожал плечами. — Зато сыт. — Куда? — сделав вид, что ослышался, живо переспросил Меркуцио, но не удостоился даже взгляда в ответ. — Как же ты этого не знаешь, неужто он хоть куда-то без тебя ходит? — Уймись, щенок. Занимайся своими делами. Штаны надень хотя бы. — Это лишнее. Кстати, о делах, — замысел в любом случае приходилось пересмотреть, дернул же черт окликнуть этих двоих, — мне нужны ключи. — А отсосать не нужно, нет? — А почему, ты думаешь, я все еще не одет? Тебя ждал, — Меркуцио тоже умел некрасиво улыбаться. — Но это необязательно. А вот ключ от кабинета нужен, и сейчас. Фабио смерил его взглядом. — Потерпишь. Его Светлость вернется — разберетесь. — Я сказал — сейчас. Идем, — Меркуцио не очень любил напоминать слугам, что он тоже Делла Скала, да и не был уверен, что на Фабио это подействует, но иначе пришлось бы выпрашивать, а этого он не любил еще больше. У дяди еще куда ни шло, но Фабио… — Я жду, — он позволил себе остановиться только у арки в Мастио, хотя знал, что Фабио даже не пошевелился. Оборачиваться не стал — дядя до такого никогда не снисходил. Хотя у него обычно и нужды в этом не возникало. Господи, что ж все это так сложно-то!.. Очень не хватало своих — Пьетро-маленького, Фиоре, Леандра, Козимо. После всего, что случилось, герцог отослал Фиоре домой, — того, прослышав про нрав и привычки молодого господина делла Скала, и без того давно жаждали вернуть в лоно семейства, — а остальные остались при Синьории, и герцог настрого запретил племяннику даже думать о том, чтобы попытаться их известить. Меркуцио бы, конечно, пропустил это мимо ушей, как и многое другое, что запрещал ему когда-либо сеньор Кангранде; но, подписав и вызубрив чертов договор, поневоле вынужден был учитывать и его. Их с Тибальтом история была слишком опасным для Вероны знанием. Даже одного Ромео могло оказаться больше, чем надо. — Фабио, — очень некстати закружилась голова; вот оно, гулять всю ночь напролет. Интересно, это вот так старость для людей выглядит, что ли?.. — Я что-то сомневаюсь, что Его Светлость будет рад узнать, что ему придется лично в руки дать мне то, что я должен был увидеть до его возвращения. Подействовало. — И почему я должен ждать?.. — этот склочный тон Меркуцио позаимствовал даже не у дяди, а у Тибальта, который подчас не стеснялся орать на слуг прямо на улице. Фабио посмотрел на него с отвращением и ничего не сказал. Ему было и не нужно — «Да в кого же ты такой наглый, тварь?..» и без того висело в воздухе немым вопросом. Меркуцио ухмыльнулся, показывая клыки. — Ладно, пошли… а это что такое?.. Подошел Тибальт — уже взявший себя в руки, то есть прямой, как палка, и с таким же мрачным еблом, как у Фабио. Пиздец какой. Только второго Кантетро нам тут не хватало. — Я его не отпускал, — равнодушно объяснил Фабио. Передышка определенно пошла Тибальту на пользу — Меркуцио прямо кожей почувствовал его бешенство. — Да кто ты такой, чтобы его отпускать или не отпускать, — сказать по правде, ему и самому было сложно сейчас удержаться на грани показного пренебрежения, не скатываясь в брань и скандал, недостойный мужчины и… Вообще никого не достойный, короче говоря. Фабио пожал плечами: — Приказ Его Светлости. С этим спорить было все равно что объяснять дождю, что он не должен капать людям на голову. Воля герцога была для Фабио сродни Божьей — и даже подчас более весома, поскольку, как правило, выражалась вполне доступным образом. Они уже вошли во дворец, но не успели подняться на второй этаж, где были жилые комнаты, как Меркуцио взяло сомнение. Тем более, как раз шли мимо нужных дверей. — Погоди, — окликнул он Фабио. — Открой. — Зачем еще? — Открой, — стоило большого труда не показать клыки еще раз. — У вас вся челядь такая наглая? — как бы вполголоса поинтересовался Тибальт. Фабио посмотрел на него с нехорошим обещанием во взгляде, и Меркуцио в очередной раз подумал, что тут дядя то ли просчитался, то ли задумал что-то не в меру сложное. — С каких пор я не могу войти в покои моей матери? — и что с того, что последний раз сюда заглядывал лет пять назад, когда искал ее шелковую накидку для марески на карнавал. — Открывай. Впрочем, прямо с порога стало ясно, что искать здесь нечего: нетронутый густой слой пыли ясно говорил, что с тех пор сюда не заглядывал больше никто. Меркуцио огляделся – и отступил. Фабио запер двери. — Еще что-то… господин Джанмарко? – в последние слова он налил столько яда – захлебнуться впору. — В кабинет. Вот дойти бы ещё: голова кружилась все настойчивее, не наебнуться бы на лестнице. Меркуцио сжал зубы. Всего-то десять ступенек. А потом еще десять. Сущие пустяки. Было так скверно, что он не понял, когда Тибальт успел подхватить его под локоть. Попытался стряхнуть, но тот, в отличие от него самого, похоже, недавно неплохо перекусил. Препираться при Фабио, хотя тот шел порядочно впереди, как всегда, не считая нужным примерить шаг к немощным и убогим, не было ни малейшего желания. Ни у одного, ни у другого. Не можешь избавиться – сделай вид, что ничего другого не хотел; Меркуцио незамедлительно перенес на непрошенную опору весь тот вес, который уже не мог тащить наверх сам – то есть, считай, всего себя. Фабио все-таки оглянулся, но ничего не сказал. По дороге Тибальт успел пожалеть о своём неожиданном порыве. Казалось бы — сплошь кости, длинный язык да поганый нрав, а тяжел, словно наполовину из золота отлит. И повис так, словно вовсе ноги не держат. Хотя, может, и правда не держат. У дверей, пока Фабио возился с замком, Тибальт было попытался избавиться от драгоценного груза, но тот с неожиданной силой стиснул его плечо. — Что... — на это Меркуцио с неподдельной досадой закатил глаза, и Тибальт осекся. Так они и вошли в кабинет вместе, и только там рыжее уебище разжало пальцы и позволило опустить себя в кресло у двери. — Ну так что? — осведомился Фабио, цепляя ключи обратно на пояс. — Сейчас... — Меркуцио было встал, но с задавленным "блядь!" рухнул обратно. — Дай отдышаться. Фабио подошел, оттянул ему веко, заглянул под ворот, где темнел рубец от большой раны. Шрамы Тибальта по сравнению с этим выглядели чуть ли не двухлетней давности. — Долбоеб, ты когда ел? — Я помню, что ли... — тот едва не стекал по подлокотнику, прислонясь плечом и затылком к стене. — Утром точно было. Кажется. — Господи, да за что мне это... Фабио выглянул в коридор, но все трое и так знали, что во всем дворцовом крыле сейчас, кроме стражи у дверей, нет ни одной живой души. И неживой тоже. — Отзови Васко или Джакомо с поста, — не открывая глаз, предложил Меркуцио. — Вроде нас ещё не штурмуют. И не осадили даже. — Посоветуй мне ещё, — раздраженно отозвался Фабио. — Ах, мессер Кантетро, прошу прощения, я и забыл, кто здесь хозяин... — Заткнись, засранец. Что тебе тут найти, говори, и братец тебя в постель отнесет, пусть Пьетро дальше возится. — Да блядь, если б я точно знал, я что, не сказал бы... Черт с вами, завтра тогда Пьетро попрошу. Пойду прилягу. Может, Джакомо сменится, зайдет... — Меркуцио с видимым трудом поднялся, цепляясь за стену. — Вроде собирался. Лицо Фабио переменилось неясным, но неприятным образом. — Ты, долбоеб... Думаешь, если тебе прошлый раз сошло с рук, так и в этот?.. Тот бледно улыбнулся. — Просто руки те пока пришили... Да не бойся, даже если дойдет, не съем я его. — Ублюдка Сфорца ты тоже не съел бы?.. — О, кстати, как он поживает? — Меркуцио сделал два не очень твердых шага к двери и снова привалился к стене. — Куда собрался? — Я же сказал: к себе. Лечь. Мечтаю о нагретой постели. Так как там мои содомиты? Такие нежные мальчики, я за них беспокоюсь. — За себя беспокойся, засранец, что ты опять затеял? Меркуцио ухмыльнулся. — Злодейство, что же ещё. Да какое: лечь и спать. Но если тебя так беспокоит целостность шеи Джакомо, можешь сам подержать меня за руку. Ну или покличь Пьетро погромче, может, он недалеко. Или, я не знаю, Тибальта пошли за ним. Фабио посмотрел на него, как на слабоумного. Меркуцио закатил глаза: — Как я мог забыть, он же и в нужник без тебя сходить не может. Тогда иди сам, о вернейший из... верных, только поскорее, потому что сил моих тут стоять нет уже никаких. — Так сядь, идиот!.. Эй, щенок!.. — это уже было адресовано Тибальту. — Пошли. — Ты его таскаешь прямо как я в свое время Султана, — заметил Меркуцио, стекая в то же кресло. — За пазуху ещё упрячь, самое то. — Тебя не спрашивали. — А зачем меня спрашивать, его спроси. — Он не против. — Я бы, — неожиданно для себя сказал Тибальт, — подождал здесь. На него Фабио посмотрел не как на слабоумного, а как на заговоривший рукомойник: — Ещё один. С хуя ли мне вас тут оставлять вдвоем? — А что, это так неприлично? Вдруг кто в подоле принесет? Так дядя внукам только обрадуется, что ты так переживаешь? Фабио негромко зарычал. Меркуцио зевнул. — Да запри нас прямо здесь и иди, что же все так сложно-то... Честное слово, мы тебя отлично дождемся, я лично обещаю ничего не поджечь и ничего не порвать. Устраивает?.. — И для чего это все? Что ты затеял? — Тибальт, надо отдать ему должное, подождал, пока шаги Фабио стихнут в конце коридора. — Я?.. — в отличие от него, Меркуцио знал, что Фабио, во-первых, далеко не так туп, как может иногда показаться, во-вторых, умеет при необходимости ходить тише кошки, а в-третьих, слишком давно знает племянника господина, чтобы не ожидать подвоха. — Почему я непременно должен что-то затевать? Я что, не могу просто так захотеть помочь ближнему с полчаса отдохнуть от общества этого достойнейшего из мужей? — Ты?.. Мне?.. — Ты не представляешь, — Меркуцио снова откинулся в кресле назад, прислонясь спиной к стене, и вытянул ноги, мечтательно глядя в потолок, — сколько он мне крови попортил, пока я здесь жил. Тибальт только фыркнул. — Как-то раз, — задумчиво продолжил Меркуцио, — он меня запер в кладовке в караулке, в Мастио. Не помню уже, за что. Дядя тогда в отъезде был, Пьетро тоже рассердился... а, тогда, значит, за спизженный арбалет. Точно. А она узенькая, тесная, хламом забита – ни сесть, ни лечь.На балке под потолком голуби гнездятся, на голову срут. Как раз там щель, бойницу не стали до конца заделывать, когда стены ставили. Так представь, он меня в этой щели высматривал, когда выпускать пришел, а никого нет. — А ты превратился в голубя и насрал ему на голову? — Тибальт ухмыльнулся, криво, но, кажется, искренне. — Неа, нассал. С той же балки, да, — Меркуцио с удовольствием услышал короткое сдавленное шипение и теперь уже по-настоящему удаляющиеся шаги в коридоре. — Я легкий был, а башня старая, кирпичи все щербатые. Где-то внизу грохнула дверь. — А вот теперь, — Меркуцио вскочил, — можно и делом заняться. — Как ты узнал, что он слушает? — Ну мне же не семь лет... Черт!.. Голова закружилась с новой силой, напоминая, что не так уж много пришлось играть в слабость. — То есть ты что-то все же затеял? — Тибальт подошел к окну, выглянул в щель между ставен. — Ну мне же не семь лет, чтобы просто так людям на головы ссать, — вторая попытка встать оказалась успешнее. — Я тебе зачем? — Неужели так трудно поверить в бескорыстную братскую любовь?.. — поскольку Тибальт стоял на дороге, Меркуцио мимолетно, но беззастенчиво на него оперся. — Твою?.. — Ладно, мне просто нужен кто-то с двумя руками. И не Фабио при этом. Подержи-ка... — он пошарил по стене за портретом Мадонны с Луной и Младенцем и почти сразу нащупал выпирающий кирпич. — Ага, придётся снимать. И мне ещё говорят, что я все усложняю. — А слуги, — Тибальт опустил тяжелую доску в золоченой раме на стол маслом вверх, — у вас только чтобы с ними пить? — Нет, ты правда нудный, как понос. Если бы дяде надо было, чтобы весь замок знал про то, что он хотел мне что-то передать... — кирпич подался легко, но непослушные пальцы его не удержали, и он с глухим стуком раскололся об пол, — вот же блядь... Он просто прислал бы записку с гонцом. А тут... А тут в маленькой нише лежал небольшой пакет, вернее, сверток без подписи и печатей. — И почему... — начал было Тибальт, но тут же заткнулся, потому что Меркуцио развернул сверток. — …Видимо, потому что вексель на такую сумму не стоит лишний раз возить туда-сюда по лесам, лугам, дорогам, огородам, а равно и переулкам нашего славного города, — Меркуцио отложил пергамент с печатями флорентийского торгового дома и встряхнул, разворачивая, записку, вложенную с ним. "Я слышал, в Пеште весной что-то все же цветет. Вернетесь — расскажешь". — В Пеште?.. Почему в Пеште? — обескураженный Тибальт был даже отчасти похож на человека. — Мне другое интересно, — Меркуцио кое-как свернул вексель и, морщась, втиснул его в лубок, кажется, порядочно помяв феррарскую картинку с лунной колесницей. — Почему это меня считают главным ебанатом города, когда во главе его стоит человек, который думает, что если он умеет читать мысли, то и остальным это несложно. — А он в самом деле умеет? — Неа, только отличать, врут или нет. Ему хватает. Убрав годовой доход приличной лавки куда-то под левый рукав, Меркуцио вдруг затих, присев боком на край стола и бездумно водя пальцами по резной раме картины, так и лежавшей поперек столешницы. Смотрел он то ли на саму Богоматерь, то ли куда-то сквозь;Тибальт, глядя на него, отчего-то вдруг почувствовал себя неловко, словно нечаянно подсмотрел что-то тайное. Впрочем, продолжалось это недолго, минуты через две рыжее уебище встряхнулось, прислушалось и слезло со стола. – Фабио идет. Один. Не нашел, что ли… Давай на место ее, аккуратнее только. – Что в ней такого? – мельком спросил Тибальт, пристраивая Мадонну обратно. Меркуцио покосился на него с явным сомнением, но все же ответил: – Говорят, она точь-в-точь Селена делла Скала. Дядя одно время обещал копию для меня заказать, да мы поругались тогда, не знаю, может, и лежит где-то еще одна. Довольно странно было видеть его таким – не столько даже усталым, сколько задумчивым. Но тут заскрежетал замок, на пороге появился Фабио. – Так, ты, – в Меркуцио полетела фляга вроде тех, которые им приносил под Арену герцог, – жрать и пошел отсюда. – Даже не посмотришь, что я не спиздил что-то ценное? – А ты спиздил? – Ну проверь. Фабио окинул взглядом пустой стол с россыпью мятых перьев и сдвинутой на край чернильницей. – Что вы тут делали? – Еблись, разумеется. Что еще я могу делать с благородным Тибальтом из дома Капулетти, оставшись, наконец, с ним наедине?.. — Меркуцио!.. — Тибальта передернуло, хотя как-то больше по привычке. — Молчу, молчу, уже ушёл, — когда он успел опустошить флягу, Тибальт так и не понял, но в руки Фабио она прилетела безнадёжно пустая, как умело снятая с апельсина кожура. — Кстати, отец Лоренцо надолго у нас? — Зачем тебе? — Исповедаться хочу, зачем ещё, — Меркуцио ухмылялся так, словно шутка была Бог весть какая свежая и удачная. — И Тибальту после сегодняшнего тоже надо, зуб даю. Так он ушел или на ночь остался? И почему до нас не дошёл, если ночевал? — В душе не ебу, — Фабио обошел кабинет, оглядывая полки и шкафы, пару проверил, заперты ли. — Спроси сам, он там что-то уже служит. — Отличная мысль, — одобрил Меркуцио. — Тибальт, пошли. — Я его не отпускал. — Так отпусти. Или сам меня до часовни потащишь? — Ты поел. — Это ты про наперсток этот? Смеешься, что ли? — Как можно, господин Джанмарко, — Фабио улыбнулся неприятным оскалом. — Вали спать уже, щенок, надоел. Ты тоже, — он кивнул Тибальту на дверь. — Пошли.