Пасынки Вероны

Со стены Старого Замка Адидже выглядела непривычно. И слишком высоко, и не с той стороны, и берег совсем темный, только на мосту огоньки, по паре на пролет. Тибальт всеми силами души сосредоточился на реке, чтобы не смотреть вниз, во двор, и не завидовать Меркуцио. Казалось бы — чему: тот ковылял через двор, опираясь на монаха, самым жалким образом, взъерошенный, небритый, с запавшими щеками. Но даже такой, перекошенный, неловкий, с рукой на перевязи, он как-то ухитрялся держаться по-хозяйски — и так, словно это все на самом деле не более чем странно медленный угловатый танец, готовый в любой момент смениться той бешеной неслышной мареской, которую это рыжее уебище обычно несло с собой всюду, где появлялось. — Вот же уебище, — Фабио словно уловил его мысли. — И неймется же… — Идем, — оборвал его Тибальт, не желая слушать дальше. Фабио тоже не любил, более того — откровенно презирал младшего делла Скала, но отчего-то это было Тибальту сейчас неприятно. — Похвальное рвение, — насмешливо одобрил слуга. — К осени, глядишь, не стыдно будет людям показать. Тибальт не стал отвечать, только прибавил шагу. Каждый из этих шагов отдавался внутри коротким болезненным спазмом, но это была сущая малость по сравнению с тем, как он тащился за Фабио в первый вечер после поединка. Будь его воля, он лежал бы, не поднимая головы, но герцог накануне достаточно ясно дал понять, что воли Тибальта Капулетти больше не существует, по крайней мере, в этих стенах — и Тибальт ничего не сказал на будничное «вставай, щенок». Встал и побрел, чувствуя каждую скобу из тех, на которые его наспех собрала вчера ловкая, грубая, явно привычная рука. Сейчас было проще — телу. Душа по-прежнему дымилась бесплодной, бессильной злобой, сожалением и стыдом. — Куда, убогий, — лестницу во двор он пропустил вполне намеренно, и несложно было догадаться, почему, но Фабио этого знать не хотел. — На той стороне спущусь, — ошметки достоинства раз за разом все же заставляли Тибальта проверять, насколько длинен поводок: в конце концов, никто не удосужился объяснить ему законы той новой жизни, которую ему навязали Делла Скала. — Тогда через башню, — нет, выпускать его из поля зрения верный пес герцога явно не собирался. — Пошли, не стой. …А тогда, пять дней назад, Фабио даже труда оглядываться время от времени себе не давал, только на поворотах останавливался, и то нехотя. Впрочем, дорога была знакомая: выход из Оружейного во двор Мастио, караульная — и длинный спуск в подземелье. Длинный, гораздо дольше, чем в прошлый раз, хотя яма, кажется, располагалась глубже. Каким-то чудом — чудом гордыни, скорее всего — Тибальт не свалился и не попросил пощады, хотя боль бурлила внутри кипящим маслом, то и дело выплескиваясь в кончики пальцев то одной, то другой руки. Фабио остановился, подождал его, потом отпер дверь. — Иди ешь. Внутри был человек, это Тибальт понял еще до того, как загремели ключи. — Кто он? — он еще мог владеть собой: утром кто-то из слуг, плешивый старик, принес ему напиться. Жажда и тогда едва улеглась, но все же пока поддавалась разуму. — Еда. Не стой, — его втолкнули внутрь. — Уползет. Здесь вонь стояла много гуще, чем у да Луга; но запах живого тела дразнил так же. Уловив движение в углу, Тибальт присмотрелся и разглядел его источник: в куче соломы, тяжело дыша, ворочалось нечто неуклюжее — и испуганное. — Если ты хочешь провести с ним ночь, я не против, — послышался насмешливый голос от входа: Фабио так и стоял у дверей, заслоняя тот жалкий свет, что проникал сюда из коридора, — но любовник он неважный. Да у тебя и не встанет, пока не закусишь. — Кто он? — повторил Тибальт, сдерживая мучительное желание оставить на потом все вопросы и целиком отдаться жажде. — Был мудак, — в спокойном голосе Фабио скользнуло что-то живое, непонятное, — теперь еда. Не волнуйся, справишься. Тибальт сделал два шага к тому углу, где продолжало, пыхтя, ворочаться то, что впору было принять за зарывшуюся в солому свинью. Но это был человек. Заслышав, что кто-то приближается, он утроил усилия, и даже чего-то достиг — по крайней мере, верхняя его часть скрылась в соломе совершенно, и наружу торчал только ничем не прикрытый зад и два обрубка. Правой ноги не было до колена, левую отняли когда-то до бедра, и ничто не скрывало того, что несчастный был еще и оскоплен. Тибальт застыл, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, которую не могли пересилить ни жажда, ни боль. Он не считал себя мягкосердечным, но… — Так тебе нравится эта задница? — вырвал его из оцепенения голос Фабио. — Тогда я пойду. Два часа вам хватит? — Что? Нет, — он заставил себя отвернуться. — Что… что он сделал? — Ничего особенного, — лицо его проводника было неразличимо в тени, — разбой, поджог, убийство… насчет изнасилования мнения разошлись. Он утверждал, что только смотрел. В углу заскулили. — Да, яйца я ему тогда оторвал. И руку, которой он дрочил на мою дочь, пока ее драли его приятели. — Они тоже где-то здесь? — Да, двое, которые еще дышали, когда прибыл Его Светлость. Хочешь познакомиться с ними? — Нет. Тибальт отступил к двери, не желая оставаться рядом с этим всем ни мгновения, но там стоял Фабио. — Тогда ешь и пошли. — Я не хочу. — Врешь, — это прозвучало лениво и без какой-либо угрозы, но спора также не подразумевало. — Засранец Джанмарко тебя знатно разделал. Чтобы переварить это, нужны трое по меньшей мере, а Пьетро тебе полкружки поднес, только ноги волочить. Иди и возьми. — Нет. — Твоего мнения никто не спрашивал. Если ты будешь продолжать в том же духе, я сейчас выйду и закрою дверь. Вернусь на рассвете. И если ты его заешь — а без меня ты его заешь, потому что голодный, — дам пизды. Выбирай. — …Ты заснул? Вроде солнце два часа как село, — рапира с жалким дребезгом отлетела в стену зала. — Или голодный опять? — Нет. Тибальт подобрал меч — левой, правую как свело, так пока не отпустило, — и вернулся на место. — Правой. — Я могу и так. — Да ну неужели, — за последние три дня этот диалог в разных вариациях повторялся уже раз десять. — Удиви уже меня. Левую кисть действительно не сводило; она просто повиновалась с таким запозданием, словно волю хозяина везли ей за тридевять земель упряжкой волов. — Правой, — на сей раз Фабио попросту забрал у него меч; впрочем, лишь для того, чтобы протянуть обратно рукоятью вверх. — И сначала. Хотя нет, с единорога. Потом жрать. — Я не хочу. — Тебя не спрашивали.