Прогулка под дождём

      Высоков сидел на ступеньках своего крыльца и смотрел в небо. Сегодня оно было серым, но кое-где в разрывах облаков просвечивала голубизна — такая яркая, что казалась ненастоящей. Рядом на чистой картонке сидела Шумская и доедала мороженое. У Высокова от мороженого осталась только пара пятен на рубашке, которые он безуспешно пытался стереть и размазал. Сейчас они уже подсохли.       — Мне кажется, я до сих пор пахну трупами, — пожаловался Высоков, брезгливо приблизив к носу рукав и тут же отпрянув с выразительным «б-р-р».       — Тебе не кажется, — вежливо ответила Шумская. — Мы как-то с патологоанатомом вместе в троллейбусе ехали. Так сначала к нам все принюхивались, а потом стали пятиться. И скоро вокруг нас образовался пустой круг. Сам Серёгин привык за столько лет и давно не чувствует, но запах морга въелся в него намертво. Прости за каламбур.       — Но в нас-то ещё не намертво? — забеспокоился Высоков.       — Нет, — успокоила его Шумская. — Мы сейчас проветримся и всё.       И они продолжили проветриваться.       Шумская доела своё мороженое, и Высоков принёс ей попить, потому что пломбир оказался очень сладким.       — Вот как ты их понимаешь? — со вздохом спросила Шумская, пристраивая чашку на ступеньки. — Как ты понял, что этих рабынь несколько и что будут ещё казни?       Высоков честно подумал, прежде чем ответить.       — Я сначала пытаюсь их увидеть по отпечатку личности, оставленному на месте преступления, а потом просто вхожу в них как в комнату и разглядываю там всё, изучаю.       Шумская уважительно помолчала.       — А с живыми людьми ты тоже так делаешь?       Высоков понимающе улыбнулся.       — Хочешь узнать, что я вижу, когда думаю о тебе?       Шумская уклончиво повела головой и поджала губы, будто бы сомневаясь, что именно это имела в виду.       Высоков великодушно не стал её допрашивать и любезно ответил на так и не высказанный вопрос.       — Когда я впервые говорил с тобой, я подумал: у этой женщины должен быть кот.       — У меня есть кот, — не сдержалась Шумская. И тут же пожалела об этом, ведь своим признанием она нарушила чистоту эксперимента.       — Конечно же у тебя есть кот, − снисходительно кивнул Высоков. — Ведь это важная часть твоего психического портрета.       − И какие же там ещё части? — обиделась Шумская, потому что шутки про женщин и кошек всегда шутились про старых дев. А она вовсе не старая и совсем не дева!       − Зеркало в полный рост, − уверенно ответил Высоков. — В спальне. Скорее всего даже дверцы гардероба полностью зеркальные. А сам шкаф полон дорогой одежды, но исключительно деловой: брючные костюмы, белые блузки. Да? — он весело заглянул Шумской в глаза.       Та с независимым видом кивнула, хотя с трудом удерживалась, чтобы не психануть. Очень хотелось этот сеанс душевного стриптиза прекратить. Но Высоков как будто не замечал этой зреющей истерики и вдохновенно продолжал:       − А вот на кухне всё в образцовом состоянии: там чисто как в музее, потому что ты редко там бываешь и ничем особо не пользуешься кроме чайника и микроволновки.       − И что это значит? — нахмурилась Шумская. — Что это всё обо мне говорит? Ну, кот, одежда, неиспользованная плита.       Высоков душевно ей улыбнулся и сочувственно сказал:       − Это выдаёт твоё подсознательное желание стать хранительницей очага и подательницей уюта.       − И что же именно из всего этого набора выдаёт, как ты говоришь, подобное желание? — Шумская жалостливо поглядела на горе-доктора. − Всё как бы говорит об обратном.       − Так кот же! — Высоков ответил ей удивлённым взглядом. — Кот на другом полюсе, он создаёт диссонанс в этом аккорде высокой социальной активности и вытекающей из неё музейности личного пространства. Дорогие костюмы и − шерсть, которой кот повсюду линяет; перчатки, в которых ты моешь посуду и − кошачий лоток, из которого приходится безо всяких перчаток второпях выгребать салфеткой фекалии перед уходом на работу. Кот — часть естественного, природного, детского, чуждого дисциплине и социальному порядку. Всему тому, что ты выбираешь в жизни. Я не прав?       Шумская решила, что истерить и тем показывать свою слабость будет недостойно старшего следователя СК, поэтому оскорблённо сказала:       − Допустим, ты прав и мне хочется душевности и уюта. Что в этом плохого?       − А кто сказал про плохое? — изумился Высоков. − Это уж ты сама сейчас домысливаешь. Кстати, этот факт выдаёт твой подсознательный страх не соответствовать идеалу офицера полиции, который ты, похоже, сама в себе взрастила, нацелившись на карьеру. И я ни в коем случае не осуждаю твои карьерные амбиции! — поспешно добавил он.       Шумская глянула на него подозрительно, но не стала спорить. Её волновало сейчас другое.       − И как совместить кота и работу? — мрачно поинтересовалась она.       Высоков оживился, доверительно придвинулся ближе.       − Проблема в том, что ты слабо представляешь себе, как домашний уют выглядит в жизни. Не внешне — на этот счёт в твоей голове есть картинки благополучных семей и домов — ты не совсем понимаешь, что за этим стоит.       − Серьёзно?! — возмутилась Шумская. — Я не понимаю что такое уют?       Высоков притиснулся ещё ближе и утешительно обнял Шумскую за плечи.       − Любая мечта, − принялся растолковывать он, чуть ли не мурлыча ей в ухо, − Всегда туманна. И наши представления о ней размыты и идеалистичны, потому что мечтаем мы всегда о том, чего у нас нет и не было. Мы не знаем, каков экзотический фрукт на вкус, и фантазируем, исходя из своих желаний и опыта. А он может оказаться совершенно для нас отвратительным. По этой причине важно хорошо понимать чего на самом деле ты хочешь, когда говоришь себе, что хочешь уюта. Ты ведь сердцем всё равно выбираешь свою работу, и жертвовать ею ты не готова. Тебе придётся ломать себя, если ты вдруг задашься целью стать примерной домохозяйкой и матерью.       − Да? — Шумская с удивлением уставилась на Высокова, который так приятно ощущался вблизи, как будто был ей родным. — И как же мне быть?       − Да очень просто, − захихикал Высоков. — Тебе нужно не самой превратиться в домохозяйку, а найти кого-то, кто ею для тебя станет. Кто безо всякого насилия над собой генерирует уют одним своим присутствием в твоём доме.       Шумская вдруг разулыбалась так опасно, что Высоков сразу же перестал веселиться и даже отодвинулся немного, хотя руку и не убрал.       − Андрей, − вкрадчиво заговорила Шумская и по-братски положила Высокову свою ладонь с хищным маникюром на спину, − А ведь надо признать, что твой бардак ужасно уютен. Уж чей-чей, а твой дом обжит полностью. Давай я тебя заберу? Будешь встречать меня после работы с тапками и горячим чаем, обнимать, рассказывать про своих пациентов. Раскидаешь по всем комнатам свои книги, носки и немытые чашки, а я буду отдыхать душой среди всего этого бедлама и утром выносить мусорный мешок с упаковками из-под готовой еды по пути на работу.       − Зачем? — испуганно уточнил Высоков. — Давай я тебе ключ дам. Можешь приходить ко мне и отдыхать душой тут. Можешь и кота своего привозить. Здесь можно драть обои, я не обижусь.       − А давай! — с лихостью игромана, делающего ставку на последние деньги, радостно воскликнула Шумская. — Неси свой ключ.       Высоков послушно кинулся в дом и вынес на крыльцо вторую связку ключей. После путанных объяснений какой ключ от какого замка и какой двери, Шумская прикарманила связку и покровительственно Высокову улыбнулась.       − Не вздумай кому-нибудь ещё давать ключи от своего дома, − строго сказала она. — И не беспокойся, я без звонка не приеду.       − Спасибо, − бестолково заморгал Высоков, кажется, осознав, что только что сотворил. — Но если ты попробуешь наводить в моём доме порядок, я сменю замки, − предупредил он на всякий случай, хоть и не слишком уверенно.       − Ну что ты! — горячо заверила его Шумская. — Ты же мне так хорошо объяснил, что я на самом деле никаких домашних дел делать не хочу, что меня теперь и не заставишь убираться! Кстати, − она взяла Высокова под ручку и повела к воротам, возле которых была припаркована её машина, − Объясни, пожалуйста, как тебе удалось победить мою бессонницу с помощью огурцов?       Высоков задумчиво потёр лоб. Он был всё ещё под впечатлением того, с какой готовностью он, оказывается, выполняет команды Шумской. Об этом надо будет хорошенько подумать.       − Это метод тяжёлого усилия, − сказал он так, будто отмахнулся. − Он очень просто работает. Ну, вот вспомни, как в детстве сильно хотелось спать, стоило сесть за уроки. Не за тот предмет, который нравится, а самый неприятный. Ты сам даёшь мозгу команду забрать тебя из тягостной ситуации, хотя и не осознаёшь этого. И мозг послушно насылает на тебя сон. — Высоков остановился перед капотом и как будто очнулся. — А что ты сделала с огурцами? — внезапно заинтересовался он. — Выбросила?       − Вот ещё! — Шумская пикнула сигнализацией и открыла дверцу машины. — Утром я просто залила холодный рассол в банки и не стала мучиться с тем, чтобы закатывать их. Будут малосольные огурцы!       − Ага! — обрадовался Высоков. — Так ты не расточительна. Это любопытно. Я запомню.       − Надеюсь, ты не пишешь обо мне исследование, как о какой-нибудь психопатке? — подозрительно прищурилась Шумская перед тем как сесть в машину.       − Ты не психопатка! — запротестовал Высоков.       − То есть всё-таки пишешь? — сурово спросила она уже из салона.       − Нет! Я просто для себя. Я же тебя не лечу.       − И слава богу, − пробормотала Шумская, включая зажигание. — До встречи, Андрей. Спасибо за приятный вечер и отдельно — за помощь в расследовании.       Высоков послушно помахал рукой ей вслед и рассеянно понаблюдал, как медленно закрываются ворота.       − Чёрт знает что такое! — с недоумением пробормотал он себе под нос и побрёл к дому.