Уроки сербского

В архивах пыльно, мрачно и неуютно. Светлов зажимает нос, пытаясь сдержать подступающий чих, но безуспешно. Он шмыгает и переступает на ногах, проводя рукой по деревянной поверхности, собирая пальцами ворсинки пыли, пока язвительный голосок в голове въедливо уточняет: “А как еще должно быть в архиве, Артем?” Действительно. Чего он ждал? Артем стряхивает с кожи неприятные ощущения, но они никак не хотят покидать его. Конечно, это не архив с важнейшими секретными документами, ему и такое, судя по всему, не доверят. Сначала по наивности Артем уповал на то, что вот-вот получит новое назначение или миссию, в конце концов, не зря его нарекли главным востоковедом. Но он прозябает здесь уже с месяц, медленно сходя с ума. Где же он так ошибся, что его засунули в самое бестолковое место из всех возможных? "Не в поломойках, и то благо", - утешает он себя, просматривая номерки и сверяя их с цифрами в листе. Артем нервно кусает губы, хмуря брови, и никак не может избавиться от зуда под кожей. Не могли же его просто так переназначить? Должна же быть у этой тайны какая-то разгадка? Неужто это Гарин расстарался… Но он на миссии в Югославии - Артем не знает, зачем так упорно вызнавал это у коллег, буквально выпытывая и выкупая жалкие, никому, кроме него самого, не сдавшиеся сведения. Он отмахивается от стыдливых мыслей, касающихся мужчины. И тем не менее он вновь возвращается к бывшему белому, ведь Гарин - единственный, у кого был мотив вот так "щелкнуть мальца" по носу. Светлов едва сдерживает раздраженный рык - не хватало, чтобы еще на странные звуки сбежались другие сотрудники, - и встряхивает головой. О Гарине думать не хочется совершенно и возвращаться к произошедшему тоже не хочется. "Если это Гарин..." - зло думает парень, тут же обрывая себя и соскакивая на другую мысль, - "Да он мне благодарен должен быть, что я не доложил о… об этом!" “Но не сообщил же”, - ответ звучит голосом того самого Гарина, да так живо и явственно, что Артем резко оглядывается по сторонам. Но никого среди стеллажей с папками не прячется, особенно того самого мужчины - Светлов здесь абсолютно один. Он и подмигивающие потолочные лампы, к которым ему все никак не удается привыкнуть. “Ты заразил меня!” - огрызается Светлов, продолжая бессмысленный диалог с внутренним Гариным, совсем уж сходя за бесноватого или, иначе говоря, сумасшедшего. О чем вымышленный Гарин ему непременно сообщает, элегантно взмахнув рукой да фирменно хмыкнув. Артему отчего-то мерещится прикосновение к спине, и он не может, никак не может сдержать предательской дрожи. Глаза сами собой закрываются, а складка меж бровями разглаживается. "Полно те!" - одергивает самого себя, вытягиваясь по струнке, и возвращается к работе. - Соберись уже, - цедит он сквозь сжатые зубы и вновь хмурится. Но как бы он ни старался сейчас, да и весь этот долгий месяц, мысли раз за разом возвращались к чертовому белокрысу... к Гарину. Светлов злится, правда, пытается злиться, хоть и безуспешно. Ведь на каждое "да как он мог!" в голове возникают разного рода образы. И теплые, излишне теплые, карие глаза, такие насыщенные, темные, что у Артема каждый раз коленки начинали позорно дрожать. И голос - непривычно вкрадчивый, лишенный чрезмерный язвительности, практически ласковый, когда Гарин перегибался через его плечо, а в грудине принималось ухать с недюжей силой. Он тяжело выдыхает, жмурясь, и прислоняется лбом к полке. Ему так нужна Лин - кто-то надежный, кто-то, кому можно было бы довериться. Коллега. Товарищ. Друг. Но никакой Лин уже давно и нет - исчезла, как будто ее никогда и не существовало. А он так ничего и не смог сделать. Не нашел в себе сил даже упросить Гарина спасти ее, хотя мог бы. Он ничего не сделал. Как и с Гариным тогда - убежал, как последний бесхребетный трус. Артем оправдывается, говоря себе, что это неправильно, грязно, отвратительно. Но каждый раз возвращается к тихим словам Гарина: “Я понимаю тебя”. Искренним. Настоящим. Он смотрел на протянутую руку и молчал, не смея шелохнуться. Это было открытое предложение, только дурак этого не понял бы. Артем испугался. Того, что почувствовал, когда Гарин раскусил его жалкую игру. Того, что ему понравилось, как мужчина смотрит на него. Того, что он чуть не сошел с ума от ощущения твердых губ на своих. Артем потому и сбежал - привычка, выученная с малых лет: бежать от самого себя. Куда угодно. В партию, к красным флагам, пряча свои пороки за выдержкой, уставами и дисциплиной. Но как бы он ни пытался, недостойные советского человека мысли захватывают его каждый вечер, стоит Светлову вернуться в свою комнатушку в коммунальной квартире. Он борется с собой, как может, но ни чтение, ни изучение языков, ни спорт - ничто из этого не может выбить из головы кривую ухмылку и игривый блеск темных глаз. Артем с раздражением швыряет тетрадь на пол и натягивает простынь повыше, словно пытается спрятаться от вездесущих глаз ОБКома. А в голове снова одни и те же образы. Ему особо думать не надо - в штанах довольно быстро становится тесно. Стыд обжигает лицо, но удовольствие от торопливых движений руки, нырнувшей под белье, гораздо, гораздо сильнее. Артем поворачивается, пряча лицо и свои шумные выдохи в подушке. Его маленький закуток кажется удушающей клеткой с тонкими стенами - того и гляди, сосед будет отзываться на каждый чих. Но остановиться он уже не может, даже если бы захотел. Особенно когда голос, знакомый до обидных слез, шепчет нечто очень нежное на других языках. Артем их не знает и слов разобрать не может, но отчетливо угадывает смесь немецкой, французской и еще какой-то южно-восточной речи. Жалкое хныканье вырывается откуда-то из груди, когда он усиливает хватку и представляет, как это бы делал другой мужчина. Нет. Не просто “другой мужчина”. Гарин. Именно он с его умелыми - Артем видел, какие они проворные, - пальцами и непоколебимым нравом. Что бы он сделал? Дышал бы ему на ухо, бормоча всякие пошлости? Целовал бы безостановочно и горячо, помечая своими губами ярче любого раскаленного клейма? Тяжело навалился и прижал бы к жесткому матрасу, выбивая все остатки духа? Совесть сжирает Светлова по кусочкам с каждым новым движением пальцев по члену. Ни одной вразумительной мысли нет, и Артему не за что хвататься. В голове только и пляшет одно, повторяющееся колокольным набатом: Гарин. Гарин. Гарин. Он окончательно тонет в этом бреду - скучная работа в архиве, одинокие вечера в небольшой комнатке и абсолютное незнание, что сейчас с Гариным. Все обрывается в один момент, когда он слышит краем уха шепотки. Честно, он думал, что здесь-то все ходят по струнке, молчат и боятся лишний раз вдохнуть. Но люди остаются людьми - над этим постоянно посмеивался Гарин, когда они оставались в его квартире один на один. Так что нет ничего удивительного в том, до Артем доходят слухи о триумфальном возвращении последнего царского агента из Югославии. Вот только самого мужчины Светлов не наблюдает. Ни через день, ни через два. Стоило бы успокоиться, принять, что они могут больше никогда и не увидеться, но что-то тревожное рождается под ребром, продолжая ныть и зудеть без остановки. Он не может уже просто отпустить. Артем мучается в своем персональном аду до тех пор, пока ему не шепчет одна из юных сотрудниц с забавным говором: “Товарищ Гарин, говорят-с, с раной слег-с”. Артем сначала не верит - звучит как полный бред, недалеко ушедший от его полуночных видений, - ведь как такое может произойти с Гариным. С кем угодно, но только не с ним. Вот только беспокойство не выдворить из головы простым: “Да быть того не может!”. Именно оно, нервное чувство в груди, ведет Светлова к знакомому дому. Конечно, он приходит. Иначе просто лишится рассудка, если уже не лишился. Даже если бы не хотел, пришел - ноги сами несут его в знакомую квартиру. Артем замирает перед дверью, которую знает практически наизусть - каждый скол, каждую трещину, говорящую о десятилетней (или того больше) истории. Но не может двинуться дальше. Его сковывает ужас, пока в голове вертится вопрос: “На кой ляд приперся?” И все же он стучит. Стучит и ждет, ничего не слыша за шумным биением сердца. Время тянется, и постепенно стук в ушах перерастает в тиканье часов. Пока, наконец, дверь не распахивается, заставляя Светлова невольно подскочить. - О, господин чекист, - устало произносит Гарин и закатывает глаза, - Что, поступило распоряжение о моей срочной ликвидации? - Чег… - Артем давится своим же собственным вопросом, ошарашенный чужими словами. Гарин устало выдыхает, но отчего-то не выталкивает его за порог, а сам отходит вглубь квартиры, оставляя дверь приоткрытой. Светлов все не может перестать таращиться на него, поскольку никогда не видел мужчину таким. Всегда собранный Гарин производил впечатление непобедимого солдата, русского богатыря, в конце-то концов. И видеть его таким… разбитым, еле дышащим и с трудом передвигающимся, по правде сказать, тяжело. - Светлов, так и будете стоять? Холодно же, - его фраза затухает к окончанию, и мужчина поспешно отворачивается, выуживая из кармана часы и принимаясь нервно вертеть их. - Зачем же вы пришли сюда, Светлов? - хрипло спрашивает Гарин, смотря в пространство перед собой. “Ума не приложу”, - возникает в голове честный ответ. Он пришел, потому что иначе не мог. Потому что был уверен в необходимости сих действий. А теперь же никакой уверенности и правильности, только ощущение собственной никчемности, пока он топчет дорогой паркет да сжимает в руках фуражку. - Вы в нашу последнюю встречу дали ясно понять, что думаете о происходящем между нами… - Гарин с тяжелым выдохом опускается на стул, все так же не выпуская цепочку с часами из рук, нервно, раз за разом обходя большим пальцем гравировку, - Не думаю, что вам есть что добавить. От горьких слов Гарина за ребрами скребет и неприятно тянет, а от резкого возвращения к обращению на “вы” совсем дурманит голову. Но Артем не успевает думать, негодование, копившееся все эти долгие мучительные недели, рвется из него, и он не может ему сопротивляться. - Да я ж… Это ты поручился, чтоб меня в эти архивы проклятые определили?! - Какие архивы, Светлов, вы в своем уме? - в голосе Гарина слышится раздражение, заставляющее молодую мальчишескую кровь забурлить, - Мы с вами не друзья и не товарищи, обращайтесь соответствующе. Мужчина поворачивается и кидает на него абсолютно равнодушный взгляд, каким еще ни разу не смотрел. Артем и не думал, что от этого может быть так больно. Он задыхается под этим безразличием, чувствуя, как слезы выступают на глазах. А ведь убеждал, что все равно, что не нуждается во всем этом. - Да как… Да я аки кляч… - Светлов совсем перестает владеть собой, путаясь в собственных возмущениях, не понимая особо, что хочет сказать. И только спустя несколько секунд решает для себя, что время разговоров прошло. Не может, не способен он передать все то, что чувствует какими-то словами. Казалось бы, они с Гариным говорят на одном языке, но даже так друг друга не могут понять. А сейчас Светлов тем более не готов выслушивать придирки, приправленные уточняющими: “Вы точно по-русски говорите, уважаемый?” Артем подскакивает к Гарину, излишне громко топая по деревянному полу. Все движения резкие, обрывистые: вот он останавливается прямо перед сидящим мужчиной, кладет фуражку на стол, слишком тяжело опустив ее на шаткую конструкцию, сжимает-разжимает кулаки и порывисто подается вперед. Клевок-поцелуй приходится прямо в губы, на счастье Артема, но, испугавшись излишне громкого вдоха, парень тут же отскакивает в сторону. Гарин поднимает на него взгляд, и в его глазах проносится уязвимость, та, от которой у Светлова внутри совершенно незнакомым образом все обрывается. Он моргает, пытаясь понять, не привиделось ли ему это, но когда возвращается к мужчине, то ни о какой уязвимости речи не идет. Она выпархивает, подобно бабочке, умело махнув крыльями и испарившись в небытие. - Неэтично издеваться над раненым, Артем, - журит его Гарин, отворачиваясь, чтобы взглянуть на часы, сжатые в побелевших от усердия пальцах. - Да я же не… - Светлов задыхается, потерявшись в сладком звучании собственного имени, - Я не издеваюсь! Он снова наклоняется и в этот раз не успевает отстраниться, остановившись на невинном прикосновении. Гарин перехватывает его губы своими, разжигая пожар за ребрами, который стремительно скользит ниже в знакомом желании. Тепло чужих пальцев чувствуется даже через форменное пальто, и Артем никак не может сдержать дрожи. Гарин отпускает его, не разрывая зрительного контакта ни на секунду, словно гипнотизирующий свою жертву змей, и поднимается на ноги. Артем тяжело сглатывает, и только в это мгновение взгляд карих глаз спускается ниже, чтобы жадно очертить кадык. Кончики ушей вспыхивают, и Светлов ничего не может с этим поделать. А уж когда крепкие мужские ладони опускаются на талию и проскальзывают к спине, остановить расползающийся по лицу жар не представляется возможным от слова совсем. Артем ничего не может под этим взглядом: ни шелохнуться, ни рвануться прочь. Но что самое страшное, он понимает, что и не хочет. Он отступает под напором Гарина, пока не встречается спиной со стеной, тихо охнув. Тогда-то мужчина склоняется к нему и, наконец, целует, уложив одну из ладоней на полыхающую огнем щеку. Артем растворяется в прикосновениях, теряясь в легких движениях губ, в пальцах, скользящих к подбородку, в горячем мощном теле напротив себя. А потом Гарин делает нечто невероятное: касается языком нижней губы, усиливая прикосновение, и подталкивает Артема распахнуть губы пошире. Тот покорно слушается, подстраиваясь, пока внутри все сотрясается под залпами пушек. Голову кружит от того, что с ним делает Гарин, и парень даже забывает о том, что ему следует дышать. Мужчина все не останавливается, толкаясь языком глубже, очерчивая чужой, подцепляя его и только после этого отстраняясь. - Šta mi to radiš, - бормочет Гарин, соскальзывая пальцами с высоких скул, и проводит своим носом по чужому, - glupi dečače. Артем так оглушен произошедшим, что не в силах разобрать слов мужчины. Он бы обязательно спросил, если бы только мог думать. - Это… - Неужели вы, Светлов, никогда до этого не целовались? - по-доброму хмыкает Гарин, продолжая мягко гладить нежную кожу лица, - А как же обычные крестьянские развлечения? Летом на сеновале… - Да не было такого! - смущенно восклицает Артем, все так же неосознанно цепляясь пальцами за чужую рубашку, - Ну, коли… Было, но… н-но не так! Взгляд, которым его одаривает Гарин, можно счесть за возмутительную дерзость, за повод влепить ему хорошую пощечину, а то и вовсе вмазать кулаком. Светлов и вправду загорается от этой излишней снисходительности, тут же поднимаясь на цыпочки и хватаясь за воротник белоснежной рубашки. Они сталкиваются губами, Артем все напирает, но так и не соображает, как именно Гарин провернул… это. От раздражения он сильнее цепляется за мужчину, хватаясь за спину, и тут слышит приглушенное мычание. Гарин стонет, и этот звук кажется таким инородным, таким чужим и неправильным, что Артема практически подкидывает на месте. - Kurvo! - цедит сквозь зубы тот и зажмуривается, опуская голову так, что его лоб упирается в чужой. Артем тут же убирает руки и обеспокоенно вглядывается в лицо, искаженное страданиями. Гарин отступает, держась за ребра, и хватается за спинку стула, стремительно бледнея. Его грудь медленно движется под измятой легкой рубашкой, и отчего-то Артему совсем не удается отвести взгляда. - Помогите мне, Светлов, чего стоите? - хрипит мужчина, болезненно хмуря брови и морща лоб. - А, да, сейчас, - наполненные болью слова Гарина заставляют мальчишку заметаться. Он позволяет мужчине опереться о себя и шагает в указанном направлении, ничего не спрашивая. В голове пусто, кроме клокочущего волнения там нет абсолютно ничего. Да и не до размышлений ему сейчас. Они проходят через резную дверь, оказавшись в спальне Гарина. Мужчина укладывается на широкую незаправленную кровать с глухим стоном и прикрывает глаза, замирая. Страх медленно отступает, вместе с тем, как чужая грудная клетка выравнивает свое движение, и до Артема медленно доходит, что он действительно оказался в спальне Гарина. Мурашки пробегают по коже, дразня щекотливыми прикосновениями, пока сам юноша оглядывает роскошную комнату. Он невольно вспоминает свою - с узкой, наскоро сколоченной кроватью, дряхлым письменным столом, скрипучей табуреткой и изъеденным временем шкафом. Совершенно не то, что он видит сейчас, и от того становится все более неловко. Как будто… как будто они не ровня. “Это все классовое, буржуйское, выкинь это немедля”, - одергивает себя, но, возвращаясь взглядом к Гарину, утопающему в перинах, не может избавиться от неприятного скребущего чувства. - Не стойте, Светлов, - нарушает тишину Гарин, взглядом указывая на свободное место рядом с собой, - Садитесь. У Артема не находится сил на сопротивление - тяга, будь оно проклято, желание и этот взгляд сильнее любых уставов и правил. Он послушно опускается, чувствуя, как кровать под ним мягко проминается, и вспыхивает пуще прежнего. Гарин смещается, давая ему больше места, и тут же шипит. Артем вновь действует быстрее, чем думает - наклоняется, накрывая своими пальцами мужское запястье, и замирает. Оба они смотрят на сомкнутые руки и молчат. Светлов сгорает от неловкости, понимая, как это выглядит после всего. После отвергнутого предложения. - Ежели все же так шутить изволите, - бормочет Гарин внезапно так интимно, что Артем вновь задыхается. - Никаких шуток, никак нет! - выпаливает Светлов таким тоном, как если бы отчитывался перед верхстоящим начальством, чем вызывает робкую улыбку. - Vadiš dušu iz mene, - смеется мужчина, тут же закашливаясь и хватаясь за живот свободной рукой. - Что? - Это по-сербски, - отзывается Гарин, тяжело выдохнув, и принимается разглядывать беленый потолок. - Научишь? - выпаливает Артем, видя, как меняется выражение чужого лица. Мужчина все так же не решается высвободить запястье второй из хватки Артема, позволяя вжимать себя в постель. Хотя парень уверен, что Гарин с легкостью, даже раненный, сможет побороть его. На этой неловкой мысли они сталкиваются взглядами, и в карих глазах проскальзывает все та же уязвимость. У Артема не находится слов, как и всегда, поэтому он действует - спускается ниже к чужим пальцам, переплетая их со своими. Он выдерживает зрительный контакт, хотя все нутро так и просит отвернуться. Но Гарин делает это первым, откидываясь на подушки и выдыхая тихое: - Нам не дано испытать счастье простых решений. Артему кажется, что ему слышится эта замысловатая, излишне замудренная фраза. - Что ты там гутаришь, благородие? - хмыкает он, наклоняясь ближе. - Графин с водой подай, вот чего, - отвечает Гарин в привычной манере, и в его глазах вновь загораются игривые искры, от которых у Артема спирает дыхание. - А, ага, - слушается он, подрываясь с кровати, и топча своими сапогами мягкий ворс ковра. Правда, об этом Светлов не беспокоится. Ровно как и о, казалось бы, приказе от “белого”. В груди расплывается теплое и сладкое, затапливающее собой все сколы и трещины. Артем замирает с графином в руках, разворачиваясь на пятках, и спрашивает: - Так это ты об архивах распорядился или нет? Гарин молча смотрит на него, как на дурака, а потом принимается смеяться, содрогаясь, то и дело охая.