Королевский гамбит.

Семь долгих, тягучих дней, словно капли густой, тянущейся патоки, медленно стекали в чашу времени с момента той странной, волнующей прогулки. Для Билла Каулитца эти дни превратились в настоящее испытание, испещренное острыми осколками раздражения. Том Трюмпер, невысокий, худенький мальчишка с копной вечно взъерошенных волос и огромными, доверчивыми, как у лани, глазами, неотступно следовал за ним, словно привязанный невидимой, но прочной, стальной цепью. Он кружил вокруг, подобно назойливой, жужжащей мухе, которую невозможно ни отогнать, ни прихлопнуть. Эта постоянная, удушающая близость вызывала в Билле волны глухого, свинцового раздражения, расползающегося по телу тянущей, ноющей болью. Ночами же, когда он, измученный долгим, бессмысленным, как бег по кругу, днем, наконец, валился на жесткую, продавленную кровать, рука сама собой, словно подчиняясь неведомой силе, тянулась к ремню джинсов, а мысли, вопреки всем попыткам сопротивления, наполнялись яркими, соблазнительными образами извивающегося, стонущего Тома.И он возбуждался.Эта порочная, опасная, словно игра с огнем, связь, подобно сладкому, но смертельному яду, проникала в самые потаенные уголки его сознания, одновременно отравляя и опьяняя, заставляя балансировать на тонкой грани между наслаждением и саморазрушением. Мысль о том, что кто-то может приподнять завесу тайны и узнать об их "особенной паре", пульсировала в висках с методичной настойчивостью заведенного метронома, вызывая приступы холодного, липкого страха, сковывающего дыхание и заставляющего сердце биться с бешеной скоростью. Оставалась всего одна неделя до долгожданных осенних каникул – недели свободы, беззаботности и ярких дней. Но учителя, словно сговорившись, решили испортить последние учебные дни, обрушив на измученных учеников лавину контрольных работ. Билл, к своему нескрываемому раздражению, с легкостью справлялся со всеми заданиями, получая высшие баллы, которые, казалось, ему были совершенно безразличны. Эта вынужденная, ненужная ему успеваемость, парадоксальным образом, приносила ему больше головной боли, чем любые пятёрки.

***

Мать, жесткая, властная женщина с железной волей и пронзительным, словно визг работающей дрели, голосом, не упускала возможности упрекнуть его в отсутствии должного усердия и старания. Ее бесконечные, изматывающие нотации, словно капли воды, падающие на один и тот же участок камня, медленно, но верно точили его терпение, вызывая волны глухого, сдерживаемого раздражения. Билл, избегая бессмысленных споров, просто надевал наушники, прячась за плотной, звуконепроницаемой стеной музыки. Мощные, тяжелые риффы Rammstein, словно верные стражи, надежно заглушали материнские причитания, создавая иллюзию контроля, неприкосновенности и отстраненности от душного, наполненного упреками мира.

***

Хрустальный звон, доносившийся из рюкзака Билла, нарушал монотонный шум школьного коридора. Звон стекла, тихий, но настойчивый. С самого утра он прихватил из домашнего бара отца пару бутылок дешевого, но крепкого алкоголя. Неутолимая жажда опьянения, словно хищный зверь, скреблась изнутри, требуя удовлетворения. Эта жажда была похожа на огонь, который медленно, но верно разгорался внутри, угрожая поглотить его целиком. Но выпить было не с кем. Его лучший друг, высокий, худощавый Марк с вечно торчащими в разные стороны светлыми волосами, укатил на все каникулы к бабушке в тихую, сонную деревенскую глушь, где время, казалось, текло медленнее, чем в остальном мире. Другой приятель, коренастый, вечно шутливый Йонас, с легкостью извернулся, сославшись на важную футбольную тренировку, которая, скорее всего, была лишь удобным предлогом. А подруга Сара, с которой они когда-то тайком делили бутылку дешевого, кисловатого вина, внезапно ударилась в ЗОЖ, став ревностной поборницей здорового образа жизни, и теперь с высокомерием и неодобрением смотрела на любые проявления слабости, включая употребление алкоголя. "Вот же чертовщина!" - с досадой подумал Билл, с силой пнув валявшийся на дороге камень, который отскочил с глухим стуком. "И занятие сегодня опять с этим мелким…" И тут его, словно молнией, осенило. Том. С Томом можно выпить. Эта мысль, яркая и неожиданная, словно вспышка в темноте, озарила его сознание, принося с собой странное, смешанное с тревогой, предвкушение. Эта идея, словно зерно, попавшее в благодатную почву, начала быстро прорастать, вытесняя все остальные мысли и чувства. Он представил себе Тома, сидящего напротив него, с рюмкой в руке, его большие, темные глаза, блестящие от смущения и волнения. И в этом представлении было что-то странное, манившее, что-то, что заставляло Билла чувствовать себя одновременно хищником и жертвой.

***

Том почти бежал в кабинет фрау Шмидт. Сердце билось в груди с такой силой, словно хотело вырваться наружу. В ушах шумела кровь, а в голове царил приятный туман предвкушения. Старая карга заболела, а значит, он снова останется наедине с Биллом. С Биллом… Одно это имя вызывало в нем теплые, щекочущие волны, расходящиеся по всему телу, словно легкие порывы теплого, весеннего ветра. Он представлял себе его улыбку, его голос, его прикосновения, и от этих мыслей голова шла кругом.

***

Он ворвался в класс и увидел Билла. Но не с шахматной доской, как обычно, а с… бутылкой. Эта неожиданная деталь резко выбила Тома из колеи, заставив его на мгновение забыть о всех своих романтических фантазиях. Он остановился на пороге, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, словно не зная, что делать дальше. — Садись, - низким, спокойным голосом сказал Билл, не поднимая глаз. Том послушно сел напротив, нервно теребя край своих школьных шорт. В тишине кабинета, нарушаемой лишь тихим тиканьем настенных часов, было слышно, как громко бьется его сердце. Этот звук, обычно незаметный, сейчас казался оглушительным, словно отдавался эхом в пустом, закрытом пространстве класса. — Это… что? - спросил Том, не отрывая взгляда от бутылки, в которой поблескивала прозрачная жидкость. — Шорле и водка. Водка с соком, - ответил Билл, наливая в маленькую рюмку прозрачную, словно слеза, жидкость. Его движения были плавными, неторопливыми, словно он совершал какой-то древний, таинственный ритуал.

***

— Выпей, — повторил Билл, его голос, обычно мелодичный и тёплый, сейчас звучал хрипло, с металлическими нотками, которые резали слух. Он протянул Тому рюмку, полную прозрачной, зловеще поблескивающей в тусклом свете кабинета жидкости. В этом жесте не было просьбы, только приказ, ловко завуалированный под дружеское предложение. Том нервно сглотнул, его кадык дёрнулся, словно испуганная птица, бьющаяся в клетке. Он смотрел на рюмку, как на ядовитую змею, готовую в любой момент выпустить своё смертоносное жало. Алкоголь ему всегда казался чем-то запретным, опасным, связанным с миром взрослых, с миром, в котором он чувствовал себя неуверенно, словно маленький заблудившийся ребёнок. — Я… я не хочу, Билл, — пробормотал он, отводя взгляд. Его голос дрожал, выдавая внутреннюю борьбу, разрывающую его на части. Он не хотел пить, не хотел нарушать клятву, данную родителям, не хотел чувствовать себя слабым и уязвимым, словно голый перед лицом холодного, безжалостного мира. Но ещё больше он боялся разочаровать Билла, потерять его расположение, его теплый, притягательный интерес, который согревал его, словно лучи весеннего солнца. — Почему ты не хочешь? — спросил Билл, и в его голосе прозвучали нотки обиды, упрёка. — Ты меня не любишь? Этот вопрос, брошенный словно камень, ударил Тома в самое сердце. Он вскинул голову, взглянул на Билла широко раскрытыми, испуганными глазами. - Знаешь,с кем попало не пьют.Ты же у меня особенный. — Нет, что ты! Конечно, люблю! — воскликнул он, слишком громко, слишком поспешно. — Тогда в чём проблема? — продолжал настаивать Билл, его улыбка казалась теперь фальшивой, натянутой. — Выпей за нашу любовь. Разве возлюбленные отказывают друг другу? - В его словах звучала скрытая угроза, шантаж, облечённый в форму невинной просьбы. Том чувствовал это, чувствовал, как сети манипуляции затягиваются вокруг него, лишая его воздуха, свободы выбора. — Да брось, Томми, — усмехнулся Билл, видя его колебания. — Один глоток. Что с тобой случится? Не будь таким ребёнком. Но Том и был ребенком. В его словах слышалась насмешка, презрение к слабости, к нерешительности. Билл, сам того не осознавая, наслаждался этой властью над Томом, возможностью подчинить его своей воле, сломать его сопротивление. — Я… — начал было Том, но Билл перебил его, сжав его руку с неожиданной силой. — Выпей, — сказал он, и в его голосе появились стальные нотки, не терпящие возражений. — Просто выпей, и всё. Это же так просто.- Взгляд Билла, тяжелый, пронзительный, словно физически давил на Тома. Он чувствовал себя загнанным в угол, лишённым выбора. Внутри него всё сжималось от страха и отчаяния. Он знал, что должен отказаться, что должен уйти, но не мог. Что-то непонятное, магнитное притягивало его к Биллу, не давая пошевелиться. Медленно, словно в замедленной съемке, Том поднес рюмку к губам. Он зажмурился, чувствуя, как холодное стекло касается его кожи. Затем, сделав глубокий, дрожащий вдох, он выпил, стараясь не думать о том, что делает. Горькая, обжигающая жидкость обожгла горло Тома, словно раскаленный металл. Он закашлялся, судорожно хватая ртом воздух, чувствуя, как едкие пары спирта поднимаются к глазам, заставляя их слезиться. Неприятный, резкий вкус дешевой водки смешался со сладковатым приторным соком, создавая отвратительное, тошнотворное послевкусие. Он поморщился, стараясь сдержать рвотный позыв, и поставил пустую рюмку на стол, издав при этом тихий, звенящий звук. Билл наблюдал за ним с хищной, почти злорадной ухмылкой. Ему нравилось видеть, как Том теряет контроль, как его привычный, аккуратно выстроенный мир рушится под воздействием алкоголя. Это давало ему чувство власти, чувство превосходства. Он достал из кармана мятую пачку сигарет, вытащил одну, зажал ее между губ и чиркнул зажигалкой. Яркий огонек вспыхнул в полумраке кабинета, осветив на мгновение его резкие, жесткие черты лица. — Ну как? — спросил он, выпуская тонкую струйку серого, едкого дыма. — Теперь ты понимаешь, о чем я говорю? Это и есть настоящая жизнь, Томми. Не та скучная, пресная, правильная жизнь, которую тебе навязывают твои родители. Том молчал, пытаясь справиться с неприятными ощущениями. Мир вокруг него плыл, словно размытая акварельная картина. Голова кружилась, мысли путались, а в груди разливалось странное, неприятное тепло. Он чувствовал себя потерянным, растерянным, словно маленький кораблик, попавший в бушующий, непредсказуемый океан. — Садись ближе, — сказал Билл, кивнув на место рядом с собой. Его голос звучал мягче, почти ласково, но в этой ласке чувствовалась скрытая угроза. Том послушно подсел, стараясь не смотреть Биллу в глаза. Он чувствовал себя неловко, скованно, словно под пристальным взглядом невидимых наблюдателей. Билл, словно специально, стряхивал пепел с сигареты прямо ему на чистую, белоснежную рубашку. Серые хлопья пепла, словно грязные снежинки, оседали на ткани, оставляя после себя темные, неаккуратные пятна. Том видел это, чувствовал, как внутри него растет волна глухого, сдерживаемого раздражения, но молчал. Он не хотел спорить, не хотел портить этот странный, наэлектризованный воздух, вибрирующий от невысказанных слов и скрытых желаний. Ему было страшно разрушить эту хрупкую иллюзию близости, которая, казалось, была единственным, что связывало его с Биллом. Билл тоже замечал эту немую борьбу в глазах Тома. Он видел, как дрожат его губы, как быстро, прерывисто вздымается его грудь, как бегают его глаза, ища опоры и не находя ее. Ему хотелось встряхнуть этого заиньку, привести в чувство, заставить его перестать быть таким робким, таким уязвимым. Но он сдерживался. В этой жестокости, в этой игре с чужими чувствами, было что-то притягательное, что-то, что давало ему чувство власти и контроля. Он знал, что это неправильно, что это низко и подло, но ничего не мог с собой поделать. Эта темная, разрушительная сторона его натуры брала верх, заставляя его наслаждаться слабостью другого человека. За окном шумел город. Слышались резкие, пронзительные гудки машин, веселые, звонкие крики детей, далекий, приглушенный лай собак. Но в кабинете царила тишина, напряженная, звенящая, словно натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть. Они сидели рядом, не прикасаясь друг к другу, но между ними, словно невидимые электрические разряды, проскакивали искры невысказанных слов, нереализованных желаний, тайных, глубоко запрятанных страхов. Они были похожи на двух мотыльков, привлеченных ярким, ослепительным огнем запретной страсти, не подозревающих, что этот огонь может их сжечь, превратить в пепел.

***

Ни один из них еще не подозревал, что Челси уже запустила свой коварный, хитроумный план, и завтра мир Билла рухнет, разлетится на тысячи острых, блестящих осколков, словно хрустальный бокал, упавший на холодный, безжалостный каменный пол. И тогда он поймет, что игра с чужими чувствами – это опасная игра, в которой можно потерять все.

***

Ты наливаешь всем шампанского и всем становится весело Ты наливаешь всем шампанского и всем становится весело Ты наливаешь всем шампанского и всем становится весело Я наливаю себе водки и всем становится страшно. Я неприятен как нападение фашистской Германии В четыре утра, как предрассветные выстрелы Ты можешь сколько угодно прятаться в ванной Сколько ещё ненадёжная дверь выстоит Под моими ударами? Ты можешь звонить в полицию Да хоть блять пожарным, да лучше сразу в скорую Давай выходи сука, ты же так любила веселиться Давай устроим веселье по хардкору.