токио, ночь и шея, пропахшая дымом.

мазда горела. шон смотрел, как огонь обнимал жадными, вымоченными в топливе пальцами чёрно-рыжий бок машины, и не мог сдвинуться с места. шон вспоминал. хан кинул ключи от «мона лизы» ему в ладонь так, словно это ничего ему не стоило. он хрустел какими-то сладостями из цветастой шуршащей пачки и мимолётно улыбался, скользя по нему заинтересованным взглядом. наверное, хан с самого начала знал, что шон разобьёт его машину в металлолом, но это его, кажется, совершенно не волновало. он был неспешен, спокоен и будто совсем-совсем не жалел ниссана, приехавшего на финиш с выбитыми стёклами и отваливающимся капотом. — из города — ни шагу, — сказал ему хан с угрозой такой, что у шона похолодели внутренности, и ушёл, продолжая меланхолично хрустеть сладким. шон не смотрел ему вслед, но почему-то ощущал, что тот ничуть не зол — разве что малость разочарован. хан ждал его на следующий день у ворот школы, оперевшись бёдрами на совсем новую тачку, и без особого усердия, но с ненавязчивой внимательностью выглядывал его среди толпы спешащих домой старшеклассников. шон замер на месте, ощущая его взгляд, как направленное дуло пистолета в висок, и сглотнул волнение, приблизившись. — садись, — равнодушно приказал хан, кивая на чёрно-рыжее великолепие за своей спиной. — я отдам тебе деньги, — быстро сказал шон, неясно чего боясь. хан не выглядел опасным, но он крутился рядом с парнем из якудзы, за день нашёл себе новую дорогущую японскую тачку и смотрел на весь мир так, словно тот был ему совершенно безразличен. хан не выглядел опасным, но шон всё равно чувствовал в нём силу. — а у тебя что, выбор есть? — с лёгким презрением вздёрнул бровь хан, будто слова шона звучали до того абсурдно, что выставляли его идиотом. шон с тяжестью вздохнул и нырнул на переднее пассажирское, надеясь, что хан не настолько отбитый, чтобы убивать его за порчу имущества. хан привёз его к общественным баням и отправил выбивать деньги из должников. дважды скатившись по лестнице и заработав солидное количество синяков, шон почти уверился, что ненавидит хана, а тот в ответ на его злобный взгляд лишь негромко рассмеялся и кинул ключи в рефлекторно сжавшуюся ладонь. дважды проморгавшись, шон поднял на него удивлённый взгляд, а хан лишь весело вздёрнул вверх уголок губ и кивнул на водительское место. — поехали. в тот же день не начавшаяся ненависть шона по отношению к хану поменяла вектор на диаметрально противоположный. хан привёл его в клуб, полный красивых девчонок, хан протянул ему бутылку холодного пива, хан простым взмахом руки указал на митсубиши эво и спокойно сказал: — она твоя. когда шон с трудом выдавил из себя смятённое «в смысле?», хан довольно усмехнулся: — ты теперь мой представитель. думаешь, я позволю тебе ездить на какой-то дешёвке? шон почувствовал, что влюбляется в этот город. на губы наползла яркая, как красная краска его новоиспечённой машины, улыбка. когда следующим утром шон собирал боками эво каждое из встречных препятствий, он был уверен, что хан уже безумно жалеет о том, какие деньги теряет, давая новичку пробовать дрифт. но каждый раз, встречаясь с ним глазами, шон видел лишь спокойное, ровное любопытство. хан был странным. он не злился, когда надо было, не повышал голоса, когда от очередных столкновений эво теряла очередные запчасти, и только неопределённо качал головой, когда его друзья громко возмущались насчёт криворукости шона. хан был непоколебим и спокоен, принимая каждую его ошибку за норму, и шон сам успокаивался, когда у него вновь не получалось что-то настолько простое, что японцы, кажется, могли делать с пелёнок. хан казался загадкой, тайной, чем-то столь неизвестным и неизведанным, что шон на физическом уровне не мог сдерживать свой интерес. — почему ты доверил мне свою машину? — как-то ночью спросил шон, когда они смотрели на вечно бодрствующий токио с высоты крыши жилого дома. — ты же знал, что я разобью. хан мазнул по нему секундным взглядом, наполненным слишком сложным спектром эмоций, и с лёгкой, тихой улыбкой ответил: — а почему нет? это было так просто, так ненавязчиво и наивно, что шон не сдержал недоверчивого смешка. — она стоит кучу денег. хан замолк на какое-то время, а потом ответил: — деньги у меня есть. а вот надёжных и крепких парней не хватает, — что-то в его голосе было таким.. тоскливым, почти скорбным, словно за такой простой фразой крылось слишком многое, и шон невольно вслушался сильнее. — дело в том, что твоё окружение тебя тоже характеризует. потерять машину, но понять, из чего ты слеплен.. равноценный обмен. он, кажется, был где-то не здесь, хотя периодически кидал на шона мимолётные взгляды, чтобы увериться, что тот слушает. хан словно находился за тысячи километров от этой крыши — в своих воспоминаниях, в мыслях, глубоких и сложных для восприятия чувствах. шон не сразу заметил, что задержал дыхание, чтобы ненароком его не сбить. — те люди, внизу, — хан кивнул головой на оживлённый перекрёсток под ними. — они живут по правилам, а толку? их всё равно поглотил страх. — а перестанут бояться, и что? — негромко спросил шон, пытаясь уследить за его мыслью. ответ крутился где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки, но шон отчаянно не мог поймать его, как ни старался. — тогда всё просто, — отозвался хан, и в его голосе порезалась странная, неясная усмешка. он поднял на шона тёмные глаза, в которых нужный ответ лежал как на ладони, и тихо шепнул. — выбираешь путь и идёшь без оглядки. шон не успел понять смысл его слов — хан вдруг подступил на шаг ближе и чуть склонился, прижавшись своими губами к его. он сделал это не резко, не быстро, но шон всё равно отреагировал лишь через несколько очень долгих секунд. — ты что творишь?! — прошипел он, отталкивая хана от себя и тут же яростно вытирая губы рукавом. вспышка злости была яркой, но недостаточно сильной, чтобы занести руку для удара. хан, кажется, ничуть не удивился его реакции, но вопросительно вздёрнул бровь и уточнил: — ты против? шон на мгновение впал в ступор. против ли он? против ли он, серьёзно?! — я не гей, — ощетинился шон. а вот теперь хан удивился по-настоящему — лицо вытянулось, голос прозвучал недоумённо: — а кто-то называет тебя геем? — его реакции настолько не вязались с картиной мира шона, что тот мог только замереть на месте и тупо хлопать глазами. — я не спрашивал про твою ориентацию, я спросил, не против ли ты? в любой другой ситуации шон уже бы бросился в драку. в любой другой, но не сейчас, потому что.. ну, это был хан. такой же невписывающийся, такой же странный и спокойный, как и всегда. за те немногие дни, что они провели вместе, шон настолько привык к его необычному поведению, что и сейчас вдруг вся эта ситуация стала восприниматься им как часть чудаковатого мира, который хан образовывал вокруг себя. наверное, именно поэтому — или из-за алкоголя в крови, — шон не нашёл никаких аргументов в защиту своего «нет». наверное, именно поэтому в его голове всплыла альтернатива, которой никогда раньше не было места в его сознании. наверное, именно поэтому, спустя долгую паузу, шон неожиданно сам для себя еле слышным шёпотом ответил: — не против. это было дико. ненормально. неправильно. «выбираешь путь и идёшь без оглядки» это должно было ощущаться мерзко и тошнотворно. этого, на самом деле, никогда не должно было случиться. шон думал и думал об этом, как граммофон с заевшей пластинкой, и уже готов был бить по тормозам, когда хан шагнул ближе, заставляя его инстинктивно вжаться спиной в металлические ограждения. он, не сомневаясь, склонился над ним, из-за неустойчивой позы ставшим ниже ещё на несколько сантиметров, и поцеловал снова. шон был уверен, что ему будет неприятно. что он отвернётся от касания, скривится, заплюётся, но стоило хану скользнуть языком между его губ и уложить тёплую сухую ладонь ему на щёку, как шон пропал. хан был неспешным, нежным, и целовался так хорошо, что шон не заметил, как сам ответил, двинув губами навстречу. хан принял его инициативу так, словно это была молитва, и отдал ему право вести. не возмутился, когда шон больно куснул его за нижнюю губу, не отстранился, когда его язык по-хозяйски нагло вторгся ему в рот, не скинул ладони шона, вдруг оказавшиеся на его талии. хан, кажется, мог принять вообще всё, что шон только мог ему дать, и принимал это с удовольствием. когда шон наконец отстранился от него и понял, что хан, вообще-то, всё ещё был мужчиной, а сам шон всё ещё не был геем, то явственно напрягся, ведь.. глупо было отрицать, что ему понравилось, что хан был очень и очень хорош, но они не могли этого делать, потому.. — это просто физика, — негромко выдохнул хан, сбивая его с мысли и продолжая стоять слишком близко — его горячее дыхание мазнуло шона по чувствительным и опухшим от поцелуев губам. — я могу оседлать тебя, и это тоже будет просто физикой. это к слову, чтобы ты не парился. хан беззаботно пожал плечами на его шокированный взгляд и, кажется, победно усмехнулся, когда шон сам потянулся к нему за новым поцелуем. хан учил его дрифту. он отвёз его в горы, показал ему трассу, уложил пальцы поверх его ладоней на руле и преспокойно объяснял, что машину надо чувствовать, пока сам шон позорно пропускал слова мимо ушей и ощущал лишь тепло его рук. хан чуть хмурился, когда его вновь и вновь заносило на извилистых поворотах, и приказывал повторять ещё и ещё. шон злился на неудачи и по инерции на хана тоже, но тот выглядел так, словно был непоколебимо уверен в том, что рано или поздно у него получится, и злость быстро утихала. шон путался в себе. шон весело и влюблённо проводил время с нилой, а пару часов спустя вжимал хана в дальнюю стену гаража, скрытую от чужих глаз, подлезая пальцами под его футболку. шон думал, что это неправильно, но хан лишь мимолётно улыбался и говорил «ничего страшного», «это всего лишь секс» и спокойно убеждал его, что его ухаживания за нилой — очень глупый, но хороший поступок. хан никак не показывал и не выносил их взаимодействия на общее обозрение, хан с почти что гордой улыбкой кивал ему, когда шон приводил нилу на посиделки их компании. а ещё хан очень опрометчиво думал, что шон не замечает его тихие взгляды в пустоту и сереющее лицо, когда тот был уверен, что шон на него не смотрит. шон не знал, что им движет, почему он это делает, но простой ответ на эти сложные вопросы был где-то рядом, совсем близко: в секундных вздохах между поцелуями; в подрагивающих бёдрах хана, когда тот судорожно сжимался на его стволе, пронзённый оргазменной судорогой; в тихих, еле слышных стонах, когда шон входил до упора. ответ был рядом, но шон неизбежно его упускал, сосредоточенный на чём угодно, кроме полуфилософских дум о мотивах поступков хана. хан всё ещё был загадкой. он не решался просто или не решался вовсе, но шону до дрожи хотелось его разгадать. сперва азартом были наполнены лишь гонки, но очень скоро адреналин стал бить в голову не только когда руки ложились на руль, но и когда в них оказывалась по-мужски крупная талия хана. шон хотел проверить, как далеко ему позволят зайти. хотел прощупать границу, уловить мотив, решить часть ребуса. и оказалось вдруг, что границ.. почти не существует. хан позволял ему вжимать себя в стены, хан позволял кусаться в поцелуях и поддавать бёдрами вверх, когда седлал его. хан спокойно кивал, когда шон мимоходом кидал говорящий взгляд на дальнюю часть гаража или звал его с собой на ночную поездку по горам. хан, кажется, действительно готов был принять что угодно, что шон был готов ему дать, и это вкручивало разум. шон стал думать о нём так часто, что порой даже в диалогах нилой терял нить повествования. он смотрел на неё и поддакивал, поддерживая видимость разговора, но перед глазами стояли лишь чуть спутанные его собственными пальцами волосы и влажные от рефлекторных слёз глаза хана, отсасывающего ему в укромном уголке за какой-то массивной тойотой. хан всегда носил какие-то тряпки и частенько предпочитал расчёске пятерню пальцев, но ему удивительным образом это шло. его не волновало, как он выглядит в глазах других людей, он был уверен в себе и более чем самодостаточен, и на это покупались все девчонки, к которым он мимоходом подкатывал на вечеринках. хан был красив — по-своему, на любителя, но шону нравилось. шон чуть вздрогнул и привычно оставил собственную мысль без внимания — она отчего-то казалась опасной, поэтому он предпочитал игнорировать её, а не копаться в намерениях своего нерадивого мозга. когда нила притихла, недоумённым взглядом смотря в его остекленевшие глаза, шон наконец-то понял, что он попал по полной. он быстро извинился перед ней, сославшись на недосып и большую загруженность, рывком вышвырнул мысли о хане из головы и отдал ей всё своё внимание, не без удовольствия понимая, что ещё не настолько свихнулся — она действительно нравилась ему, он действительно был в неё влюблён. шон возвращался в гараж пешком — они с нилой уходили недалеко, поэтому брать эво не было смысла. ладонь приятно грело ощущение недавнего тепла её ладони, и шон простодушно ждал следующей встречи с ней, хотя они расстались какие-то жалкие минуты назад. когда он зашёл в гараж, мыча что-то ненавязчивое под нос, хан кинул на него взгляд со второго этажа и за пару секунд приложился сперва к бутылке шампанского, а потом к губам какой-то тощей и слишком миловидной японки, сидящей рядом с ним на диване. очередная тусовка без повода была в самом разгаре, играла музыка, тут и там крутились девочки. шон не сразу поймал себя на том, что замер на месте. что-то.. что-то в нём, неожиданно жгучее и похожее на выдержанный, но невкусный виски, разлилось по внутренностям. он неотрывно смотрел, как хан прижимает к себе тонюсенькую женскую талию, как его губы блестят то ли от алкоголя, то ли от чужой слюны, и ему почему-то было неприятно это видеть. шону вдруг пришла идея, как можно проверить на прочность ещё одну грань, и он, не давая себе времени на обдумывание того, насколько это удачная затея, крикнул: — хан! — тот неспешно и явно чуть пьяно повернул голову к нему, вопросительно вздёргивая бровь. шон старательно напряг голос, силясь перекричать музыку. — сгоняешь со мной на гору? хан удивлённо моргнул, подумал пару секунд, а потом поднялся с места, рассыпаясь перед девушками то ли извинениями, то ли комплиментами на японском — шон с первого этажа не мог расслышать. убедившись, что хан направился к лестнице, шон обернулся к своей машине и вытащил из кармана ключи. к моменту, когда хлопнула передняя пассажирская дверь, эво уже урчала включенным двигателем и с довольным рыком сорвалась с места в ночной токио. — в чём проблема? — меланхолично поинтересовался хан. от него не пахло алкоголем, но пахло дымом. на самом деле, хан не так часто курил, но вот дымом от него пахло всегда. шон знал, что он не пользуется одеколоном — их лица весьма часто находились достаточно близко друг к другу, чтобы заметить, — и одной из крохотных загадок в большой тайне по имени «хан» была именно эта: где, чёрт возьми, он всегда находил огонь, чтобы дым въелся ему в кожу? — проблема? — недоумённым эхом отозвался шон. — нет никакой проблемы. я просто позвал тебя покататься. — я не растянут, и если у тебя в бардачке не затерялось смазки, то мне придётся тебя разочаровать, — спокойным тоном отозвался хан, заставляя шона невольно покраснеть. такой умный, аж тошно. — не вопрос, — максимально ровным голосом отозвался шон, на секунду отрывая глаза от дороги. успел увидеть, как по лицу хана скользнула лёгкая усмешка. — хорошо, — кивнул хан и уставился в небольшой кусок дороги, вырываемый из темноты светом фар эво. до их привычного места на горе они доехали в ненавязчивой, но чуть волнительной от ожидания тишине. шон припарковался и заглушил двигатель, чтобы лишний раз не тратить бензин. хан, секунду подумав, выскользнул из салона на свежий воздух. он прошёл пару шагов в сторону, уселся на капот, кинул взгляд на тоже вышедшего из машины шона и принялся копаться в карманах в поисках сигарет. шон замер в полушаге перед ним, спрятав ладони в передние карманы джинс, и с неясным для себя интересом смотрел на безуспешные попытки хана, уже зажавшего сигарету в зубах, найти спички или зажигалку. поняв, что усилия бесполезны, хан требовательно протянул ладонь к шону — у того, не курящего практически никогда, магическим образом всегда болталась в кармане как минимум одна зажигалка. шон бы под страхом смерти не признался, что носил её под рукой именно для хана. в этот раз, правда, он просьбу проигнорировал. выдержал тяжёлый взгляд и чуть нахмуренные брови хана, шагнул ближе, оказываясь между его разведённых бёдер. хану пришлось чуть приподнять голову, чтобы поддерживать зрительный контакт. лицо его оставалось беспристрастным, но шон знал, что в душе он недоволен его промедлением. хан редко показывал яркие эмоции. чаще всего он был внимательно-спокоен, и этот случай не стал исключением. он молча смотрел, как шон поднял руку, и без сопротивлений позволил ему забрать сигарету из своих губ. проследил безучастным взглядом, как та улетела куда-то в темноту от его небрежного жеста, подхватил зрительный контакт. шон не двигался, ждал хоть какой-то реакции, и когда хан чуть дёрнул подбородком в немом вопросе, наклонился к его губам. шон целовал непривычно мягко, и потому хан ответил на поцелуй только через пару секунд, сразу позволительно раскрывая губы, чтобы тот мог углубить. от хана опять пахло дымом, хотя шон не дал ему закурить и последнюю сигарету, если она и была, хан курил больше часа назад. терпкость его запаха, мягкость его губ, его доверительно прикрытые глаза лишали шона всякой воли. шон скользнул одной рукой в его волосы, тут же принявшись ненавязчиво, в непонятном даже для себя темпе наглаживать чувствительную кожу за ухом, вторую ладонь опустил на грудь, оставив её просто лежать там, где под рёбрами пока ещё ровно билось сердце. почувствовал, как от особо удачного движения за ухом кожа хана покрылась мелкими мурашками. хан тоже поднял руки, ухватился ими за шею шона, притягивая его чуть ближе, слегка выгнулся навстречу, отвечая медленно, но с такой отдачей, какую шон не чувствовал ни в ком до него. хан мягко прикусил ему нижнюю губу и вдруг вскинул ноги, обвивая ими талию шона и заставляя того на мгновение прерваться, чтобы устойчивее упереться ступнями в землю. шон скорее автоматически подхватил ладонью его под бедро, чтобы не дать завалиться куда-нибудь, и хан шумно выдохнул горячий воздух ему в губы. шон знал, что бёдра были одной из его эрогенных зон — хан кусал губы сильнее обычного, когда шон сжимал их в пальцах, помогая насадиться поглубже, — но никогда по-настоящему не искал остальные. пользуясь его секундной заминкой и тихо довольствуясь сжатыми чуть сильнее нужного пальцами, всё ещё цепляющимися за его шею, шон смазал поцелуй на угол рта и, не получив сопротивления, спустился губами к линии челюсти. хан замер, поняв, что тот хочет сделать, и прикрыл глаза, будто прямо сейчас смирялся с чем-то. шон прижался губами к его шее поверх сонной артерии, втянул носом запах его кожи — дым, опять дым — и скользнул языком к мочке уха. хан вздрогнул всем телом, вцепился в него до боли и с надрывом выдохнул, в последнюю секунду удерживая стон в груди. у шона сладко скрутило низ живота, и он с упоением принялся обсыпать чувствительную кожу поцелуями и лёгкими, едва ощутимыми укусами. хана затрясло спустя жалкую минуту подобных издевательств. шон, теряя над собой контроль, вдруг вжался губами в чахоточно пульсирующую артерию и прикусил, втягивая горячую кожу в себя. хан глухо сматернулся, царапнул его ногтями по шее и на мгновение хмуро глянул в глаза. шон понимал, да. они ещё ни разу не оставляли друг на друге следов, а этот засос перекрыть будет трудно даже при помощи одежды с высоким горлом. шон неопределённо хмыкнул, выражая что-то среднее между «извини» и «да кого это ебёт?», хан шумно выдохнул не начавшееся раздражение и вдруг откинул голову назад, обнажая горло. шон постарался не выдать восторг от его позволения и покорности, но по тому, с какой жадностью он вжался губами ему в кадык, хан явно понял, как влияет на него. хан мог бы съязвить, наверное, но был слишком занят попытками дышать ровно, пока тело нагло выдавало каждую его реакцию — судорожно сжимались бёдра, лихорадочно стискивались пальцы и сбивался с хоть сколько-то нормального ритма пульс, когда шон в очередной раз удачно прихватывал зубами его кожу. это впервые была его партия — да, шон всегда был «верхним», но абсолютное большинство инициативы оставалось за ханом. сейчас же шон брал на себя всё, и это влияло на них обоих, вскручивая и без того не самый устойчивый разум. шон не знал, хватит ли его, чтобы разрушить хана до состояния столь невменяемого, чтобы тот не мог делать ничего, кроме как получать удовольствие, но определённо хотел довести его до той грани, какой только сможет. шон, в очередной раз впившись в его горло и оставив уже больше десятка следов, скользнул ладонью из его растрёпанных волос на грудь, с нажимом провёл вниз и проскользнул пальцами под подол футболки. хан подавился вдохом, а когда пальцы шона сомкнулись и аккуратно перекатили подушечками один из сосков, то крупно встряхнулся всем телом и невнятно коротко заскулил. шону показалось, что он умрёт, если не услышит этого ещё хоть раз, и что его убьют, если он всё-таки доведёт хана до такого состояния. выбор был очевидный, потому он поцеловал его в губы, словно заранее извиняясь за то, что собирается сделать, и потянул футболку прочь с его тела. хан, потерянный от обилия ощущений, покорно отпустил его плечи, позволяя стянуть с себя одежду, и тут же прижался к нему в неосознанном поиске тепла, когда прохладный ночной воздух окутал разгорячённое тело. шон коротко поцеловал его в подбородок, а потом аккуратно подтолкнул в плечо, молча прося откинуться назад. хан, выдохнув как-то уж совсем беспомощно, покорно опустил спину на смятую футболку, вновь вздрагивая от холода капота, чувствовавшегося слишком хорошо через тонкую ткань, и вдруг вжался задом в его пах, пользуясь преимуществом смены позы. шон, уже было забывший о собственном возбуждении, звучно втянул воздух сквозь зубы и мстительно прикусил его ключицу, моментально сбивая с хана спесь. хан тяжело дышал и смотрел на него так пьяно, что шон хотел бы усомниться в том, сколько тот в действительности выпил, если бы не чувствовал своим телом его крепко стоящий член. шон склонился над ним, будто отрезая последний путь к отступлению, и накрыл ртом сосок, еле ощутимо стиснув зубы. хан обхватил ладонями его голову, словно пытался ухватиться хоть за что-то, не способный дотянуться в этом положении до полюбившихся плеч, и стон, вырвавшийся из него, шон не мог описать никаким словом, кроме «жалобный». дрожь пробилась в каждую мышцу его тела: судорожно поджимался живот, ходила ходуном грудная клетка, ноги, всё ещё скрещённые за спиной шона, отчаянно пытались свестись, но им неслабо мешала юношеская талия. хан был возбуждён до звона, и один бог знал, как тяжело было шону держать себя в руках, чтобы не закончить всё быстро и резко. шон никогда не считал себя садистом, но одна мысль о том, чтобы довести хана до исступления, была слишком заманчива, чтобы сметь от неё отказаться. хан терял последний контроль, сбиваясь с шумного дыхания на глухие гортанные стоны, пытался удержаться хоть за что-то на скользком капоте эво и жмурил глаза, не справляясь с собой. шон спустился беглыми поцелуями по его поджатому животу к ремню джинс, выдохнул внезапное волнение — он ни разу раньше этого не делал — и парой резких движений справился с пряжкой и молнией ширинки. хан задышал глубже и слегка притих, приподнялся на локтях, ловя его неуверенный взгляд. он явно старался взять себя в руки и быть хорошим наставником, каким и был для шона всегда. — аккуратней с зубами, — только и попросил он, протягивая чуть дрожащую руку, чтобы погладить его по щеке. шона тряхнуло от такой нежности, и он в порыве чего-то странного, непривычного и уязвимого прижался к его ладони, длинно выдохнув. дальше было сложнее. хан, пока ещё наблюдая за ним возбуждённым и заинтригованным взглядом, откинулся обратно на локти и прикусил губу, когда шон потянул вниз ткань его боксеров. твёрдая влажная головка с тихим шлепком ударилась о живот, и шон внезапно сам для себя сглотнул переизбыток слюны. хан.. был красивым. и в целом, и в конкретике. шон, никогда, по его мнению, не питавший любви к чьим-либо членам, кроме собственного, тихонько восхитился — для азиата у него был немалый размер, но шону он всё равно уступал. слюна скопилась вновь, и на этот раз шон решил действовать во благо всем участникам процесса: приподнял член и, полагаясь на интуицию, пустил нитку слюны на головку, растирая её ладонью вдоль ствола. хан сверху лихорадочно вздохнул и чуть откинул назад голову, принимая первое касание как благословение. шон, ободрённый его реакцией и, кажется, тоже пьяный, хотя не пивший даже немного, скользнул языком от основания к головке и обхватил её губами, старательно пряча зубы. хан невольно дёрнул бёдрами, желая получить больше, но быстро притих, давая ему возможность двигаться самостоятельно. шон втянул воздух носом, контрольно облизал губы и смело попробовал взять глубже. тёплая плоть на языке казалась странной, но не в плохом ключе. шон ещё не решил, нравится ли ему это ощущение, но качнул головой, вбирая ещё немного. хан, закусив губу до крови, шикнул, когда шон случайно задел кожу зубами, но на его обеспокоенный взгляд лишь мотнул головой и растянул губы в дрожащей улыбке: — не останавливайся. челюсть, не привыкшая к нагрузкам подобного характера, быстро начала затекать, но шон не останавливался, движимый почти что фикс-идеей довести его до оргазма. подрагивающие от удовольствия бёдра ощутимо мешали, поэтому в какой-то момент шон принципиально прервался на то, чтобы стащить с хана штаны. тот сперва не понял причины, погребённый под собственными ощущениями, и потому сдавленно и почти обречённо застонал, когда шон закинул его ноги себе на плечи. так и правда было удобнее, но так шона отвлекал фактор иного рода — он всё ещё помнил, как чувствительны бёдра хана, и не воспользоваться этим казалось кощунством. то, как хан заскулил, когда шон прихватил зубами чувствительную кожу на внутренней стороне, оставляя на ней лёгкий след, почти разрушило остатки его самообладания. шону потребовалась всего пара минут и активное усердие, чтобы хан что-то неразборчиво мявкнул в попытке его предупредить, выгнулся дугой, раскрыв рот в немом крике, и кончил на услужливо подставленный язык. шон с натугой сглотнул, морщась от вкуса, и только когда дрожащий всем телом хан нашёл в себе силы подняться в сидячее положение, наконец почувствовал, как больно давила ширинка на изнывающий без стимуляции член. у хана слегка треморились руки после оргазма, но это никак не помешало ему за жалкие — жалкие для шона — пару десятков резких движений довести его до пика. хан поцеловал его, чуть кривясь от собственного привкуса, и полностью выпотрошенный впечатлениями этой ночи шон, всё ещё прибывая где-то в эйфорической неге, пробормотал какую-то чушь ему в волосы. что именно он тогда сказал, шон не помнил, но помнил, как парализовали хана его слова. он замер, не дыша, а потом покачал головой и шепнул что-то на японском, что шон не смог перевести. тогда он не придал этому значения, помог хану спуститься с откровенно осквернённой эво и сел за руль. хан курил в открытое окно, поэтому весь салон пропах дымом. шон простодушно украдкой вдыхал табачный воздух и думал о том, как хочет уткнуться носом хану в сонную артерию. когда они вернулись в гараж, вечеринка всё ещё блестела всеми красками светомузыки, алкогольных коктейлей и женских коротких юбок, поэтому усыпанная засосами шея хана воспринялась чем-то нормальным, пусть и необычным — ребята впервые видели на нём чьи-то следы, но вопросов не задавали. зато много шутили, свято веря в то, что хан нарвался на парочку очень прожорливых японок. шон же эти подначки игнорировал, пряча самодовольную улыбку в бутылке пива и стараясь не вспоминать, какой была на вкус его кожа, чтобы не спровоцировать внезапный стояк. жизнь била ключом и напоминала едва ли не сказку: дикей не совался, пока хан приносил ему деньги, дрифт давался шону всё лучше и лучше, засосы перестали сходить с тела хана, но мигрировали с шеи на бёдра, нила крутилась рядом и позволяла целовать себя в щёки. шон чувствовал, как токио дышит, пропуская сквозь себя толпы людей и рычание двигателей, как город принимает его в распростёртые объятия, как япония пускает корни ему в душу. он выиграл гонку у одного из парней дикея, он действительно научился чувствовать эво, он слился с этим миром каждой клеточкой тела. и беспечно, глупо и неразумно упустил момент, когда среди толпы ликующей публики, окутанной дымом из-под колёс его машины, окружённый крепкими объятиями друзей, стал искать только один, привычно странный и спокойный взгляд. хан никогда не поздравлял его с победой — он лишь кивал, словно говоря «я знал, что ты справишься», и эта тихая, безмолвная и плохо спрятанная гордость грела его сердце так, как не грела даже влюблённая улыбка нилы. шон не мог отвязаться от чувства, что обманывает самого себя, когда сидел на пассажирском сидении голубой мазды, с нежностью смотря, как нила выкручивает руль, входя в дрифт с такой лёгкостью, словно была для этого рождена. он чувствовал, как весь токио, как весь мир заливается его ложью, но не знал, о чём и кому врал, и потому лишь сжимал ладонь нилы сильнее, веря в то, что делает правильный выбор. за правильный выбор его ждало праведное наказание. дикей ворвался на пристань, расчерченную следами от шин, похожий на дьявола, которому шон задолжал душу. хан, кажется, попытался его остановить, но это не спасло шону ни рассечённую бровь, ни разбитую губу. от боли в глазах стояла муть. — держись от неё подальше, — прошипел дикей, нависая над ним смертельной угрозой. — или будешь до конца своих дней на инвалидной коляске ездить, а не на машине. шону хотелось плюнуть ему в лицо. ребята стояли, не способные ничего сделать, но шон не винил их за это. он смотрел дикею в глаза, и злоба росла в нём, выжигая разумность. благо, он не успел ничего сделать — дикей развернулся и пошёл прочь, по дороге бросив хану приказным тоном: — найди себе другого водилу. хан ничего не ответил, смотря лишь на шона и на его залитое кровью лицо. шон не мог разобрать его взгляд, но точно понимал — хану больно. ярость сдавила грудь до тошноты, ему захотелось догнать дикея, разбить ему рожу о капот его дрянного ниссана, сделать хоть что-то, чтобы.. — а чего ты ожидал? — вдруг тихо спросил хан, и шон замер, различив в нём горечь. — ты не просто поиграть с огнём решил, а ещё и спички в бензине вымочил. внезапно ударившее в голову осознание было больнее, чем удары, от которых горело лицо. хан выглядел так, словно причиной его боли был шон, а не дикей, и сам шон впервые не знал, что ему делать. поняв, что ответа не дождётся, хан качнул головой, словно старался выгнать из неё плохие и колючие мысли, и отвернулся от него. шон сплюнул кровь и опустил глаза на асфальт, отчего-то чувствуя себя так, словно предал его. нила не заговорила с ним в школе, но с первого же взгляда поняла, кто был причиной побоев. шон, весь день изнывавший сердцем и ни разу не заговоривший с ханом, ощущал себя спущенным колесом, проткнутым перед самым стартом. а потом нила пришла к нему, залитая слезами, и шон забыл думать о чём-либо ещё. он отвёл её на второй этаж гаража, он обнял и выслушал её. за нилу сердце обливалось кровью. он хотел её утешить, но не мог подобрать подходящих слов. — держи, — негромко сказал хан, протягивая ниле початую бутылку чего-то сорокаградусного. — не залечит, но поможет забыться. нила приложилась к горлышку так, словно мечтала как можно быстрее потерять память, и шон воспользовался тем, что она отвлеклась, подняв взгляд на хана. тот посмотрел в ответ — в глазах больше не было боли, на бесстрастном лице на мгновение скользнула мимолётная, знакомая улыбка. «ты всё делаешь правильно» это говорил ему хан. в это шон хотел верить. это, как он теперь точно знал, было самой большой ложью в его жизни. но легче всё равно стало — такой хан, молчаливый и слегка оторванный от мира, напомнил шону первые дни в японии. на сердце самую малость потеплело, и шон вздёрнул уголок губ в благодарной улыбке. хан хмыкнул, принимая его немое «спасибо», и опустился на диван рядом, как бы невзначай — места мало, всего две трети свободны — прижимаясь к его бедру своим. шон думал, что хочет остаться в этом моменте навсегда: с нилой, опустившей голову на его плечо; с ханом, дымящим сигарету, и потому вызывающим желание его поцеловать; в этом городе, в этом гараже, в этом странном, великолепном, почему-то принявшем его мире. жаль, что это было невозможно. дикей со свитой вторгся на их территорию, как чума. хан тут же подорвался с места, только заслышав гул двигателя его тёмного ниссана. нила с промедлением подскочила на неустойчивые ноги, и её тут же повело от выпитого алкоголя, поэтому шон задержался, чтобы не дать ей упасть. дикей влетел в гараж, подскочил к хану — тот и слова сказать не успел, как на его скулу обрушился кулак. дикей кричал что-то про предательство, про деньги и подорванное доверие, держа его за грудки, и шону хотелось убить японца. оторвать его руки от хана, превратить его лицо в месиво, уничтожить, не дать коснуться, не дать сделать больно, чтобы хан не.. — да брось, — вдруг прорычал хан, отталкивая дикея от себя. — мы же не бойскауты. что тут такого? шон замер. он впервые видел хана.. таким. он был зол, он был в ярости. он впервые поднял руку на дикея, между его бровей залегла морщина, ладони сжались в кулаки. хан был в бешенстве, и шон почувствовал, как лихорадочно подскочил его собственный пульс. в этом было что-то от загадки, той самой, которую он всё это время пытался разгадать. это был не ответ, не решение, но та переменная, которой ему так не хватало. минута, не более, и шон бы точно понял, но у жизни было своё мнение на этот счёт. нила крикнула что-то на японском — имя дикея, наверное, — и тот слетел с последних стоп-кранов. в его ладони появился пистолет, дуло уставилось в лоб хана. ребята замерли на месте, а шон еле подавил порыв рвануть наперерез не выстрелившей пуле. — что теперь скажешь? — рявкнул дикей, смотря полными ярости глазами на хана. — а? что тут такого? мир замер на мгновение. адреналин бил в голову, заставляя пальцы подрагивать, тело подобралось, чтобы в любой момент сорваться с места, но шон стоял ровно и смотрел лишь на хана. тот вдруг криво усмехнулся. негромко, самодовольно сказал: — я нужен тебе больше. без меня ты бы до сих пор вытрясал из чайных мелочёвку. шон почувствовал, как на мгновение остановилось грохочущее сердце, когда щёлкнул предохранитель. а дальше мир смазался в вереницу плохо осознаваемых картинок. нила что-то крикнула, дикей яростно ответил, упали, закрываясь, гаражные ворота. хан выбил из рук дикея пистолет, вбил кулак ему в лицо. шон оттолкнул от себя кого-то из дикеевских парней, понёсся к эво, безропотно следуя судорожному приказу бежать. эво завелась быстрым движением руки, на пассажирском дрожала нила. шон бессердечно, мстяще сбил кого-то из дикеевской свиты и сорвал машину с места, с искрами вырываясь из гаража. перед носом мелькнула чёрно-рыжая мазда хана. шон рванул за ней, услышав его немую просьбу двигаться следом. токио слился в калейдоскоп светодиодов, красок и огней, распластался кривыми полосами по восприятию. шон не замечал этого — он видел только хана, едущего на несколько метров впереди, и следовал за ним верным псом, прирученным зверем. дикей наступал на пятки, но это было неважно. всё было неважно. значение имел лишь хан, ведущий его за собой, словно обещающий, что они выберутся из этого кошмара, что они будут в порядке. дикей нагнал его, ударил в бок. шон смог удержать машину, вдарил на газ, понёсся вперёд, ликуя, не успевая заметить, что хан отстал. крикнула нила, и он понял, что машина вот-вот разорвёт толпу. он ударил по гудку, вывернул руль до хруста. мир замедлился, и в мгновение, когда шон проскальзывал сквозь сотни людей, он вдруг понял, что хан остался позади. а потом вселенная взорвалась. он услышал выстрелы, потерял управление, и машины оживлённой улицы зажали его на перекрёстке, остановив. ему было плевать. на эво, на кричащую нилу, на себя и весь мир. он видел, как в крыло чёрно-рыжей мазды влетает гражданская машина. он видел, как кошмар, как худший из страхов, как хана перевернуло несколько раз вместе с тачкой. с разодранных внутренностей мазды стекал бензин. шон видел его — ещё дышащего, хватающего ртом воздух, смотрящего ему в глаза. хану было больно, но он всё равно улыбнулся, поймав его взгляд. своей самой лучшей, слабой и странной, тихой и отчаянно искренней улыбкой. загадка решилась. шон наконец понял ответ. он сорвался с места, побежал к нему, лишь бы сказать, лишь бы успеть: я тоже, тоже люблю тебя, слышишь? вспыхнул взрыв. шон смотрел, как огонь обнимал жадными, вымоченными в топливе пальцами чёрно-рыжий бок машины, и не мог сделать ни шагу. шон смотрел, как огонь сжирает всё, что имеет для него значение, всё, что имеет важность. всё, что он когда-либо любил, и всё, что он любит. гонки, машины, ключи эво, ночной токио, растрёпанные волосы, тихие взгляды, тёплые губы. ноги подкосились, резануло глаза. шон рухнул на землю, не в силах оторвать взгляда от пламени. хан, чёрт возьми, всегда находил огонь. шон чувствовал себя так, словно вновь его целует. горели щёки, давило в грудной клетке, сбивалось дыхание. хотелось рыдать. пахло дымом. горела мазда.