О сумбурности и хитрости

Первое, что узнает Яку Мориске по возвращении на родину — Куроо Тецуро больше не курит. Вот так. Сакура цветет, сэкитэи не обанкротились, а он — не курит. Они встречаются на вечеринке, которая запоминается только вечно прилипающим Львом, расспрашивающим что-где-как-почему, и вот этой самой полуулыбкой, мол «спасибо, но я избавился от всех своих вредных привычек». «Спасибо, но я теперь полностью идеален». Тецуро вообще сильно изменился, еще немного — и совсем станет белым воротничком. «Как с картинки», — брезгливо ухмыляется Яку в стакан с каким-то пойлом, а внутри что-то врознь словам поджимается. Он помнит последний раз, когда они вместе курили. Конец марта, несколько лет назад. Одна сигарета на двоих, надвигающаяся на мир эпидемия, и как в дорамах — цветущая сакура, застревающая в и так нелепо торчащих волосах. — Я подписал контракт, — вместе с дымом вытекают слова, — уеду в Россию играть. Как тебе, а? — вызывающе улыбается. Куроо хмыкает, шевелит в воздухе пальцами, будто задумавшись. Переваривает, видимо. — Мм, найдешь себе русскую невесту, останешься там навсегда, нарожаешь ораву миленьких детишек, — смакует Куроо, — хоть позовешь на крестины? — Неа, — улыбается счастливо Яку, почему-то чувствуя лёгкость. Они с Тецуро делят постель (думается, это лучшее определение того, что между ними то скользит, то полыхает) уже некоторое время, и сначала казалось, что всех это устраивает, а потом– Потом оказалось, что больше ситуация походит на клубок запутанных каким-то ками нитей. Чувства смешивались, рождали новые, превращались уж во что-то совсем неправильное, неприличное. Яку принял решение бежать, поставив перед фактом. Не спрашивая мнения и разрешения. Сейчас им уже за тридцать — а Лев на этой глупой добро-пожаловать-домой-вечеринке все еще тычет ему в бок, как в старшей школе, отвлекая от всех грустных мыслей. Просит еще раз «так смешно сматериться по-русски», и тогда Яку не выдерживает, рявкает на него уже по-настоящему, пародируя прекрасный уральский акцент пьяного прохожего. Тецуро смеётся, и лёд под ногами кажется совсем, совсем некрепким. Ему удается отделаться от друзей только к полуночи, вырвавшись на дышащую свежим воздухом улицу. Хочется быть Кенмой, сославшимся на огромное количество дел и оставшимся дома — играть во что-то, судя по пришедшему уведомлению о начале стрима. Хочется быть Кенмой — иметь к Куроо настолько же платоническую привязанность, а не тот сумбур мыслей, что, оказывается, продолжал лежать все эти годы пылью где-то под самыми дальними тумбочками, куда обычно даже не лезешь. Но взгляд Куроо, зачем-то вышедшего следом, отобравшего весь воздух, отобравшего спокойные минуты, почему-то кажется генеральной уборкой, отодвинувшей и взбаламутившей всех пауков в углах. Они молчат. Снова та же исходная точка, прямо как в тот день — глаза в глаза, одна сигарета, добрыми глазами словно смотрит на них вся Япония, цепляя холодным ветром щеки и унося с ним дым. Но сейчас — не выходит. Может, потому что Куроо совершенно перестал курить, а Яку все еще балуется этим, может, потому что между ними уже легли годы в разных странах, редкие переписки и переплетенные с кем-то другим пальцы на фото в Инстаграме. Может, потому что они совсем не те, что были. Может, поэтому Яку и не возвращался домой так долго даже после окончания контракта в России, боясь увидеть вот это преображение. Понять, что воспоминания, за которые можно было цепляться, уже никогда не станут явью. Их прошлое, когда они еще не знали о бедах, когда предэпидемные январьско-мартовские морозы лишь предвещали много потерь и ужасов, было давно, с десяток лет назад. — Где шутки про тайную жену в России, водку, рост, в конце-концов? — пытается разгладить атмосферу, заглядываясь на морщинки на лбу и ямочки на щеках, видимо, от слишком частых улыбок. В них, казалось, залег весь Куроо, даже тот, старый, его. — Хотя бы магнитик привез? — отвечает вопросом на вопрос почему-то. Щурит один глаз. — Нет, — веселым голосом врёт Яку. На самом деле один лежит, приготовленный специально, с какой-то непереводимой на японский цитатой. Почему-то от запаха дыма становится тошно, и приходится затушить сигарету. Что он здесь делает? Вопросов к Куроо по-прежнему нет. Даже когда тот зачем-то приближается близко, пытается что-то разглядеть, а Яку почти как тигр озлобленно скалит зубы. У них — не выйдет. Послушно отступая, Куроо улыбается, почему-то так нежно. Словно «да, рад я, что с тобой нелегко». Словно понял, какие эмоции пытается Яку не вылить наружу, одним махом, окатывая с ног до головы. Словно видит в полутьме под этим тусклым фонарем (аптека, кстати, рядом есть?) все скрытое и тайное. От этой улыбки выворачивает всего, и поэтому Мориске не сдерживается, протягивает руку и даёт подзатыльник этой непослушной — во всех смыслах — голове. Как в старые добрые. А Куроо Тецуро смеется, и от этого смеха хочется тоже присоединиться, оттаять и может даже обнять. Он выполняет только первый пункт. Почему-то кажется, что становится легче. Все не так страшно ведь, правда? К остальным Яку возвращается уже менее зажатым, шутит со Львом, обменивается репликами с каким-то из друзей Куроо, беседует со знакомым из института. Даже не напивается, уезжает в умеренно трезвом уме на такси, наблюдая через стекло неоновый, разнообразный, сумбурный Токио. И почему-то в эту самую минуту скучает по серому небу и красочным граффити Екатеринбурга. А может даже по еще более раннему времени: когда был невообразимо, несуществуемо светлый и отчего-то такой большой спортивный зал, ярко-зеленая трава, когда молоко было вкуснее — как все в детстве — и жилось приятнее. И целоваться с Куроо после ожесточенных споров, так же яростно, как до этого кидали язвительные комментарии, смеяться во весь голос и представлять, какое светлое будущее ждет — тоже было приятно. Следующая встреча после той вечеринки у них случается еще через год. У Куроо — стабильно развивающаяся карьера, у Яку — больница и травма, несовместимая с игрой. У них на двоих — несколько секунд молчания, а потом смачный подзатыльник, которым Куроо вознаграждает его вместо первых слов. — Дурак ты, Мориске, — шипит он, и Яку понимает, что это не о травме. А о том, что узнал Куроо через Кенму, который узнал от Хинаты, который услышал это от... В общем, не напрямую, не через телефонный разговор или хотя бы сухое сообщение. Ему почти стыдно. Настолько стыдно, что он не выдерживает, бросает в Куроо подушкой, сжимает кулаки, и уже что-то хочет сказать, выкрикнуть, но получается только всхлипнуть. Тут же испуганно прикрыть рот, посмотреть загнанно в чужие глаза, почему-то округлившиеся от шока. Потом противно и некрасиво зареветь, чувствуя обхватывающие со всех сторон руки, вцепиться со всей силы пальцами в эту дурацкую идеально выглаженную рубашку (конечно, он сорвался сюда во время работы). Получается впервые за много времени почувствовать себя дома. К своему же стыду, Яку впускает Куроо в свою жизнь обратно. Словно не было до этого ничего, разделявшего их, словно они только вчера вышли после трудной тренировки из ворот школы, болтая ни о чем и направляясь в комбини неподалеку. Куроо постоянно заходит, приносит сладости и кормит сплетнями волейбольного мира. Они снова беседуют часами, становятся ближе. Опять. После выписки Яку внезапно обнаруживает себя в машине, везущей его в квартиру Куроо. «Для помощи в реабилитации». Он почти в истерике пишет Льву, пытаясь подавать сигналы бедствия, но тот лишь отвечает каким-то уродским, насмехающимся стикером и желает повеселиться. Предатель. Квартира Куроо.... Ему подходит. Она словно вся состоит из кусочков пазла, отделившихся от его личности. Там — фотографии с родственниками, Бокуто, парнем Бокуто, Кенмой, парнем Кенмы, тут — награды «лучший душнила месяца» и «самый надоедливый игрок» (возможно, звания другие, но Яку не вчитывался, ему хватает блеска статуэток и витиеватых орнаментов благодарственных листов). Научпоп на книжных полках, что-то вроде «почему мы существуем» или «10 интересных фактов о вулканах». Представляется, как вечерами Куроо сидит за этими книгами, выписывает самые интересные факты в заметки, а потом учит, чтобы стрельнуть остро́той посредине разговора. Умные мальчики ведь нравятся всем больше, да? От этих мыслей с губ срывается смешок, и Яку прячет глаза от вопросительного взгляда. — Чувствуй себя как дома, — подмигивает это исчадие ада, — курить, кстати, с этого момента тебе нельзя. ...Ну, он же здесь ненадолго, верно? Но кажется, где-то при выписке врач, вместе с советами по реабилитации, заключил с Куроо секретные протоколы. Например, что теперь влияние его распространяется на всего Мориске, полностью и безвозвратно, что теперь о нем нужно заботиться, словно о молодой невесте и так глубоко проникать в рутину. Привязывая к себе ещё больше. Наверное, это какой-то коварный план захвата, все вот эти приемы пищи по часам, стабильный порядок дня, сессии у массажиста, учащающиеся легкие прикосновения к коже и теплые улыбки. Яку сдается, давая последний, отчаянный бой перед капитуляцией. Становится раздражительнее, в любую свободную секунду пинает Куроо здоровой ногой, ехидно улыбается. Становится настолько эмоциональным, что взрывается на каждый, даже самый безобидный подкол. В ответ на него смотрят этим умиляющимся взглядом, как на взбешенного котенка, бьющего задними лапами и так потрепанное одеяло. Бессмысленно, беспощадно, но зато как прелестно! Но к Куроо тянет. С присущей ему горячностью, Яку решает действовать спонтанно. По ситуации. По знакам, намекам, и... ...И галстук с абсолютно уродскими ромбами почему-то становится притягательным в ту минуту, когда Куроо заходит на кухню, только примчавшись с работы. Ничего не остается, как схватиться за этот бесполезный, дурацкий кусок ткани, притянуть чужое лицо поближе и вцепиться в сладкие, желанные губы. Яку ловит удовлетворенный, радостный вдох Тецуро, раздраженно прикусывает нижнюю губу в отместку. Хитрый лис, не иначе. Все же знал, он всегда все знал. Понимал. Чувствовал, если хотите. Воспоминания об их юности накатывают с головой, накладываются на новую, совсем другую, незнакомую влюбленность. Подкидывают чувства в этот костер, охватывающий целые леса, поля и страны. Куроо теперь любит по-другому. Нет, та упертость и умение выбешивать одним выражением лица остались — иначе бы Яку не полюбил бы его снова. Но теперь тот до невозможности нежен, придерживает больную ногу, расцеловывает бледное тело, толкается так мягко... Если бы растрепанный после быстрого перепиха в туалете чьего-то дома во время вечеринки он узнал бы об этом пристрастии будущего Куроо... Наверное, фыркнул бы. Показал бы язык: «Хорошо, что мой Тецуро не такой». И был бы дураком. Теперь они спят в одной кровати, пропитанной вот этой взрослой романтикой: невероятно ранними подъемами Куроо, когда он целует быстро Яку, стараясь не разбудить, запахом готового уже завтрака при пробуждении, ленивыми разговорами и мыслями об, оказывается, не таком страшном и коварном будущем. — Какой повод у нас? — почти мурчит Тецуро, притворяясь котом, а не хитрым кицунэ, желающим сожрать ни в чем не повинную душу. Яку продолжает его целовать. За окном проклюнулся только рассвет, в квартире прохладно, а он жмется к своему ужасно горячему парню и почему-то чувствует огромное удовлетворение. — Хм, — долго и лениво размышляет, продолжая будить Куроо нежными поглаживаниями. Внезапно вспоминает, — Христос воскрес, — говорит на русском, под ничего не понимающий смех. Он атеист, просто привычки приедаются — как приелось и чувство правильности происходящего. Чувство того, что у них — получилось.