Мне (не)комфортно

***

Холодное эластичное песочное тесто податливо изгибается в руках задумавшегося Сынмина. По-хорошему, надо быстро сформовать тарталетки, пока тесто не перегрелось в руках, иначе последствия могут быть весьма плачевными. Но свербящая в голове мысль о предстоящем вечером ужине с родителями его девушки не даёт сосредоточиться на задании. Вонён попросила не задерживаться, вот только у Сынмина, помимо дневных занятий, ещё подработка в кондитерской неподалёку и куча домашки. Будь он чуть смелее, то попросил бы перенести ужин на другой день, когда будет посвободнее. Правда, у него «посвободнее» может появиться лишь к середине месяца, как закончится практика. — Оно у тебя уже мягкое. Чужой голос у уха действует на Сынмина отрезвляюще, он хлопает глазами, вздрагивает и роняет полоску теста на красный силиконовый коврик. Быстрый взгляд вправо даёт ему понять, что преподаватель находится у других столов, а следовательно, случившуюся заминку не замечает. Надо быстро убрать старое тесто и взять новое. Только он об этом думает, как преподаватель внезапно оборачивается и начинает медленно продвигаться вперёд, тщательно рассматривая готовые тарталетки. У всех уже по две, у Сынмина — ни одной. — Держи, — говорит всё тот же голос. В поле зрения появляются две черные круглые формы с тестом внутри, в то время как его пустые кольца одним уверенным движением сдвигают к куче таких же рассыпанных на столе. Что за внезапный акт помощи? Сынмин было дёргает головой в сторону, но подошедший преподаватель напрягает своей мощной, внушающей страх фигурой. Вот сейчас он заметит, что тарталетки сделал не Сынмин, и влепит ему «неудовлетворительно», отчитает при других студентах и отправит практиковаться дальше. Но мужчина, критично оглядев их, довольно хмыкает и проходит дальше. Сынмин поворачивает голову вбок одновременно с первым его шагом, чтобы посмотреть на своего спасителя. Когда они становились за столы, то он даже не обратил внимания на соседей — настолько его голова была забита мыслями об ужине и экзамене. Сейчас же у него есть возможность разглядеть стоящего рядом одногруппника, который с обворожительной улыбкой отвечает на вопрос преподавателя. Сынмин опознаёт его по глубокой ямочке на щеке — Бан Кристофер Чан. Или как называет его международная часть университета — Крис, в то время, как корейская часть называет его Чан с соответствующим формальным обращением. Несмотря на то, что они уже год как учатся в одной группе, Сынмин его никак не называет, предпочитая сторониться. Не то чтобы у него есть предубеждения насчёт нетрадиционной сексуальной ориентации, но он считает, что если ты чем-то таким и болен, то лучше это не выпячивать, особенно в Корее. Чан, конечно, не выпячивает, но о своих предпочтениях говорит довольно смело. Когда преподаватель отходит от них на достаточное расстояние, Сынмин неуверенно делает шаг вбок. — Спасибо. Благодарность звучит неуверенно, потому что он сам не определился, что чувствует по поводу этого жеста. Сынмин не друг Чану и даже не знакомый, и тот вообще не обязан ему помогать, скорее, в университете царит такая обстановка, когда каждый полагается только на себя. — Ты сегодня несобранный. Не забудь смазать желтком перед тем, как в печь поставить, — подмигнув, отвечает уже держащий в руках кисточку Чан, а пристыженный замечанием Сынмин немного краснеет от злости. Да, несобранный, но не до такой же степени! Он уязвлённо фыркает, поворачивается к своему рабочему месту и берёт в руки форму с тестом, отмечая ровно подрезанные края и как плотно тесто прилегает к стенкам. Сынмин вообще-то так тоже может. Точнее, мог бы, если бы не мысли о сегодняшнем ужине. Экзамен Сынмин сдаёт, правда, его до самого конца гложет мысль, что сдаёт не совсем честно. Да, он сам делал франжипан, сам пёк бисквит, варил конфи, сам собирал и глазировал, чтобы в конце презентовать свою работу, но противное давление в груди напоминает, что основу делал не он, и если бы не Чан, то его бы и к печке не подпустили. Он выходит из аудитории со смешанными эмоциями: радость от сдачи экзамена омрачается фактом незаслуженного «отлично». Он боковым зрением подглядывал за Чаном и знает, что тот тоже сдал, и вот у него, скорее всего, послевкусие от экзамена не такое горькое, как у Сынмина, потому что всё сделал самостоятельно и может собой гордиться. В кондитерской, куда он спешит после экзамена, тоже всё не клеится с самого его прихода: почему-то вместо помощи кондитерам его отправляют выполнять грязную работу в виде просеивания муки, сахара, мытья яиц и кучи всего остального, что сказывается на его и без того сильно ущемлённом достоинстве. Словно небеса наказывают его за мошенничество. По крайней мере, тяжелая работа позволяет отвлечься от неприятных мыслей ровно до окончания смены, когда приходит время собираться на ужин. Принявший душ и переодевшийся Сынмин выходит в дождливую прохладу улицы и, с тоской глядя на льющий стеной ливень, думает о том, будет ли промокшая до последней ниточки одежда достаточным оправданием, чтобы пропустить ужин. Не будет. Вонён заставит его приползти даже будучи парализованным. Он проверяет погоду на телефоне, когда слышит за спиной знакомый голос: — Привет. Ты в общежитие? Это странно, что Сынмин за один день дважды вступает в разговор с тем, с кем за весь год перебросился лишь парой слов при общем знакомстве с группой. Вышедший из кондитерской Чан с любопытством смотрит на него, держа в руках коробку с пирожными. Они стоят под козырьком, оба не решаясь наступить в лужу на асфальте перед ними. Долетающие изредка капли дождя некрасивыми пятнами впитываются в серые штаны Сынмина, омрачая его настроение ещё сильнее. — Нет. У меня встреча в Мапхогу. А это значит, что надо дойти до метро, доехать до одной станции и пересесть на другую ветку. В целом внутри метро можно передвигаться без проблем, но вот как дойти до подземки, когда вокруг ливневый апокалипсис? — Тебя подвезти? Сначала Сынмину кажется, что он ослышался, что звонко бьющие по козырьку капли сжирают часть слов, а мозг додумывает вопрос сам. Видимо, Чан понимает его замешательство и быстро поясняет, указывая рукой на припаркованную рядом машину: — Мы с Минхо едем в общежитие, но можем подкинуть тебя до метро. Тебе какая остановка нужна? Второй за сутки жест доброй воли от незнакомого человека, к которому Сынмин питает не самые приятные чувства. Это коротит его сильнее, чем мысли о предстоящей пытке. Тем не менее он соглашается и садится на заднее сиденье, вежливо здороваясь с водителем. — Тебя как звать? — выруливая с парковки, спрашивает Минхо. — Ким Сынмин. — О, а не тот ли ты Ким Сынмин, который на пару с Ли Феликсом устроил погром на кухне в начале года? — его голос звучит насмешливо. Сынмин вспыхивает мгновенно и ощетинивается — не любит вспоминать этот момент своей жизни. Он уже жалеет, что вообще согласился сесть в машину. Ли Минхо учится на курс старше, но о его мастерстве и остром, никого не щадящем языке уже слагают легенды. Вот сейчас, например, он не жалеет Сынмина, на ходу образно отвешивая ему хорошую такую пощёчину. — Да, это я, — с каплей гордости в голосе отвечает Сынмин и отворачивается к окну, испытывая острое желание прикрыть уши, чтобы не слышать, как над ним смеются. — Мы хохотали всем курсом. Хорошо, что живы остались. Правда, Феликсу пришлось прическу поменять, насколько я знаю. Конечно, пришлось: часть его красивых обесцвеченных волос была варварским образом опалена пламенем взбесившейся горелки, которую они не смогли усмирить. — На самом деле я тоже бы не сообразил, как пользоваться тем газовым баллончиком, — замечает сидящий спереди Чан, и Сынмин, чувствующий прилив благодарности, впервые обращает внимание на его акцент. У Феликса он такой же, но более выраженный, а у Чана — скорее похожий на шепелявость. — Горелка, которую взяли на замену, намного проще в использовании и не стремится поджарить тебе пальцы или сжечь меренгу в угольки. — Пропащие души, — взмахивает рукой Минхо, и до конца пути они едут в молчании под плейлист включенного радио. Сынмина высаживают аккурат у спуска в подземку: ему остаётся сделать буквально пару шагов от машины, и дождь его практически не затронет. Он благодарит поклоном своих спасителей и шустро выскакивает на улицу, накидывая на голову капюшон толстовки. Уже у дверей он оборачивается, сам не зная, что ожидает увидеть: машина Минхо всё ещё стоит на месте, словно они ждут, когда Сынмин скроется из виду, и он, поддавшись странному порыву, машет им, после быстро скрываясь внутри. Вонён пишет ему каждые десять минут с уточнением, скоро ли он, и по количеству недовольных смайлов Сынмин понимает, что его ждёт выволочка. Если не на ужине, то после точно. Его догадки лишь подтверждаются, когда он, переступив порог квартиры, напарывается на взгляд Вонён, не обещающий ничего хорошего. Опоздал на сорок минут. Семья Вонён Сынмину нравится хотя бы тем, что у неё есть оба родителя, а не один, как у него, а ещё у них достаточно тёплые и близкие отношения. Правда, последнее его всё чаще напрягает, потому как Вонён предпочитает обсуждать их личные дела со своей мамой, а не с ним. И когда к концу ужина разговор заходит о свадьбе, съеденное ранее рагу просится наружу. — Мы решили, что свадьбу лучше всего организовать этой осенью, — мягко улыбается госпожа Ю. В этой улыбке Сынмину видится хищный оскал. — Наша гадалка посчитала дату, и третье октября идеально вам подходит. — Но мы с Вонён ещё не обсуждали свадьбу, — с должной долей учтивости отвечает Сынмин, метнув в сторону Вонён взгляд. — Мы оба учимся и ещё недостаточно обеспечены, чтобы… — Ерунда, — машет руками госпожа Ю. — Мы в своё время и учиться, и жить, и ребёночка воспитывать успевали. И у вас всё получится. Сынмин открывает было рот, чтобы возразить, но по колючему взгляду госпожи Ю понимает — лучше прикусить язык и сидеть молча. Дневное предчувствие от ужина разливается горьким лекарством во рту, обжигает грудь обидой. Вечером, когда ужин заканчивается, а вместе с ним — и проливной дождь на улице, Сынмин, провожая Вонён до её квартиры, не сдерживает яростное: — Вонён, какая свадьба?! Мы же говорили с тобой, что нам пока рано. — А сколько ещё тянуть? — не менее яростно отзывается девушка и топает ногой. — Мы с тобой встречаемся со школы! Мама правильно говорит, что нам надо создавать семью! — Но у меня закончился только первый год обучения! Предстоит практика, а потом подготовка ко второму, который будет намного загруженнее первого! — Вообще-то, ты не один здесь учишься! — ядовито замечает Вонён, вскидывая подбородок. — У меня тоже много учёбы. А в следующем году у нас будет практика в больницах. — Тогда я тем более не понимаю, почему мы должны играть свадьбу сейчас, а не когда оба закончим учиться, — злится Сынмин, хватая Вонён за руку, чтобы остановить. Она смотрит на него взглядом матери на неразумное дитя. — Я тебе уже говорил, что в следующем году хочу попробовать себя в университетском конкурсе, а это займёт всё моё свободное время! — Тебе вообще на нас плевать?! — Вонён, не выворачивай! Мне одинаково не плевать и на нас, и на мою будущую профессию! — Да, профессию, — саркастично фыркает Вонён, скрещивая руки на груди. — Моя хотя бы значительную пользу людям приносят, а твоя что? Тортики делать? Серьёзно, Сынмин? Нам двадцать три! Я не хочу ждать, пока ты там наиграешься в свои пирожные, чтобы родить в тридцать и с осложнениями! Я думала, ты переболеешь этой своей «мечтой» ещё в колледже, но ты упёрся рогом, словно делаешь это мне назло! Она вновь топает ногой и закрывает лицо ладонями, готовясь зареветь. Обескураженный её речью Сынмин застывает на месте, не в силах протянуть руки, чтобы утешить. Так было всегда: Вонён вечно подтрунивала над ним с тех пор, когда он обозначил, что хочет стать кондитером и делать вкусные десерты, говорила, что его профессия бесполезная, не то что у неё — будущий педиатр. Сынмин не отрицает: врач — это действительно значимая профессия, и даже соглашался обычно, что выбранная им стезя и вполовину не так значима, как у Вонён, но всякий раз, когда она делала на этом акцент, будто укоряя за его выбор, Сынмину становилось мерзко. — Я… Я никогда не делаю что-то тебе назло, — устало отзывается он, привлекая к себе плачущую девушку и крепко обнимая. Её волосы пахнут знакомым ему шампунем, которым она пользуется со школы. Сынмин поглаживает её по спине и смотрит вдаль, тоскливо думая о том, когда их любовь превратилась в испытание. Ведь Сынмин любил Вонён любовью, про которую пишут книги, — пылкой и страстной. Начав встречаться в школе, они не расстались после выпуска, хотя предпосылки были. Вонён поступила в медицинский университет и переехала в Сеул, а Сынмин остался в родном городе, где сначала закончил колледж, а уже потом решился поступить в университет гастрономии на направление кондитерского искусства. Ещё учась в колледже, он ездил к ней чуть ли не каждые свободные выходные, их долгие прогулки у реки Хан ему нравились до безобразно окрыленного состояния. Тогда же у них случился первый секс, и Сынмин думал, что умрёт от количества любви и жара, что вырабатывали их тела. Но стоило ему переехать в Сеул и поступить в университет, как былая любовь постепенно начала исчезать, тлеть, тянуть Сынмина назад возникшими обязательствами. Она подрезала ему крылья, не давала мечтать, оставляла довольствоваться малым, что отражалось и на учёбе. Былой задор и предвкушение от работы с десертами постепенно тлел и сходил на нет. — Извини, я не хотела кричать, — шмыгая носом, бурчит Вонён ему в плечо, стараясь ладонями вытереть солёные дорожки. — Но, правда, Сынмин… мы же не будем устраивать церемонии, просто распишемся и будем жить как муж и жена. Разве ты этого не хочешь? Подняв голову, она смотрит на него, и Сынмин, глядя на припухшие от слёз глаза, не может ответить правду, в момент будто придавившую его к земле тяжёлым камнем. — Хочу. Очень хочу.

***

Начало второго курса для Сынмина ознаменовалось холодной весной и втрое увеличившейся нагрузкой. Он даже подумывал отказаться от подработки, но понимал, что отец не потянет его содержание, да и свидания с Вонён никто не отменял, а просить на это деньги Сынмин считал ниже своего достоинства. Дополнительным финансовым грузом маячил призрак свадьбы, на которую приходилось тоже откладывать, правда, не такие уж и большие суммы. Так и получилось, что днём он учился, пару раз в неделю успевал вечером пересечься с Вонён, а ночами работал. Феликс, из простого соседа по комнате в общежитии ставший хорошим другом (видимо, та история с горелкой сильно их сблизила), опасался, что Сынмин долго не протянет с таким изнуряющим графиком. — Ты же в курсе, что со следующей недели нас разобьют по парам и мы будем готовить групповой проект, — как бы между прочим роняет Феликс однажды, внимательно наблюдая за сборами Сынмина на работу. — И это будет идти дополнением к занятиям. Ты собираешься увеличить время в сутках или что? — Как-нибудь справлюсь, — пожимает плечами Сынмин, на самом деле не знающий, как будет всё успевать. У него в блокноте каждый день расписан чуть ли не по минутам, и ситуация там такова, что, чтобы заниматься проектом, ему надо будет отказаться от работы или от встреч с Вонён. Самое мерзкое, что он бы с лёгкостью отказался от второго, потому как первое наравне с учёбой дарило ему хоть какое-то спокойствие и радость, а каждая встреча с Вонён приносила лишь разочарование и увеличивала пропасть между ними. Сынмин, замерев с носком в руке, вдруг задумался: когда он целовал свою девушку потому, что хотел поцеловать, а не потому, что это стало чем-то автоматическим? В итоге, когда в один из вечеров он мягко намекает Вонён, что у него очень мало свободного времени, она довольно категорично высказывается, что это никак не должно отразиться на их встречах. Следовательно, нужно бросать работу. Сынмин половину ночи совершенно не по-мужски рыдает в подушку, а утром лишь отмахивается от обеспокоенного Феликса. Первые занятия проходят для него в странном дурмане. Хорошо, что на них повторяют пройденные темы, и Сынмин не чувствует себя отвратительно от того, что пропускает большую часть. — Итак, мы распределили вас по группам из двух человек, — к концу занятия оповещает преподаватель и отходит к ноутбуку, чтобы открыть слайд со списком. — Вытягивали ваши имена из поварского колпака, поэтому никаких тайных смыслов не ищите. В конце апреля проведём защиту проекта, который вы презентуете на трёх языках: корейский, английский, французский. — А это обязательно? — раздаётся нервное с задних рядов. Бросив взгляд назад, Сынмин не может определить говорящего. — За каждый язык плюс балл, — невозмутимо отвечает преподаватель. — У иностранных студентов основным языком будет считаться корейский. Рядом грустно вздыхает Феликс, Сынмин обнадёживающе хлопает его по спине и шепчет, что поможет с подготовкой. Почему-то он полностью уверен, что они будут работать вместе, и даже то, что имена распределялись абсолютно случайным способом, нисколько не колеблет его веру, пока на экране проектора не отображаются списки. Да, Сынмину выпал австралиец, но не тот, которого он ожидал увидеть в паре с собой. — Круто, у тебя Крис. А у меня… — Феликс щурится, чтобы разглядеть имя с бликующего экрана. — До Гаыль. О, я знаю такую. Она классная. — Махнёмся? — смешливо предлагает Сынмин, оглядывая аудиторию. Он замирает испуганным зверьком, когда в трёх рядах выше от него сталкивается взглядом с человеком, которого и искал. Чан ему подмигивает, а Сынмин, почему-то разозлившись, тут же отворачивается. — Не уверен, что преподаватели двум австралийцам разрешат стоять в паре, — морщится Феликс, наверняка думая, что такой вариант был бы предпочтительнее, так как Чан хорошо говорит по-корейски, а следовательно, мог бы его подтянуть для презентации. Аудитория наполняется шумом и суетой: кто-то подходит к преподавателю в попытке поменять партнёра, кто-то, словно в передачах про поиски пропавших родственников, бежит в объятия друг друга, кто-то просто радостно визжит, потому что звёзды были на их стороне и поставили в пару так, как они и хотели. В случае Сынмина звёзды подвели: он бы лучше встал в пару с кем угодно, лишь бы не с Бан Чаном. Не то чтобы у Сынмина была веская причина его не любить (ну, не считая ориентации), но бывает так, что смотришь на человека и он тебе не нравится — не отзывается в тебе ответным приятным чувством. От взгляда Чана всегда хотелось скрыться, а общая тревожность повышалась, даже если они просто стояли рядом. А теперь им придётся вместе работать. Профессиональная, не отягощённая субъективным мнением часть Сынмина говорила ему, что Чан — лучший вариант из имеющихся. Он, конечно, не первый студент потока, но точно входит в тройку, да и к тому же закончил сначала австралийский университет, а уже потом переехал сюда — у него и опыта в два раза больше, чем у любого на их потоке. Он не успевает и моргнуть, как Феликс, подхватив свой рюкзак и тетрадь, весело сбегает вниз по ступенькам на самый первый ряд, к До Гаыль. Сынмину же нужно время, чтобы решиться и подняться наверх. — Привет. Или не нужно. Чан стоит там, где ещё недавно стоял Феликс, и приветливо улыбается. Своей широкой спиной он закрывает обзор на суетящихся студентов и будто бы отгораживает Сынмина от них, прижимая к стене. — Рад быть с тобой в одной команде, — не дождавшись ответного приветствия, добавляет он, а Сынмин не понимает, с чего вдруг тот рад. Сынмин звёзд с неба не хватает и учится достаточно посредственно, если сравнивать с самим Чаном. Он решает это списать на присущую австралийцам любезность. — Привет. Я тоже, — кривит душой Сынмин, и, судя по тому, как насмешливо изгибаются губы Чана, тот не сильно в его искренность верит. — Давай обменяемся телефонами, и вечером я тебе напишу. Можно? Просто сейчас тороплюсь на лекцию по шоколаду, — тараторит Чан, протягивая свой телефон с открытыми заметками. Сынмин пялится на своё отражение на черном экране, замечая мешки под глазами, и только когда Чан качает телефоном, напоминая о просьбе, берёт его в руки и вбивает свой номер и идентификатор в какао, возвращая смартфон владельцу. — Спасибо. Пока! — ещё одна ослепительная улыбка выжигает Сынмину глаза. Он провожает взглядом сбегающего по лестнице Чана, моргает, когда тот исчезает в проёме, и обессиленно роняет голову на сложенные руки. Казалось, что всё не могло стать хуже, но оно определённо становится.

***

Бан Чан: Встретимся завтра в три в учебной комнате? Сынмин: Ок. Это Сынмину нравится: никаких экивоков и бессмысленных «привет, как дела?» — сразу к делу. Остаётся только надеяться, что у них получится обговорить всё за полтора часа, потому что в шесть Сынмин должен быть в Мапхогу: у них с Вонён романтический вечер. С кондитерской он поговорил ещё вчера, когда просил его рассчитать. Показалось, что не только он выглядел грустным, когда прощался с коллективом, но обещал забегать при случае, прекрасно осознавая, что это случай может случиться совсем нескоро. Коллеги наговорили ему много приятностей, хлопали по плечу, оставляя мучнистые отпечатки на тёмной толстовке, и говорили, что он молодец и справится со всеми трудностями. Сынмину хочется в это верить. По крайней мере, сейчас ему предстоит справиться с одной из них. Когда он заходит в просторную учебную комнату, Чан уже сидит за столом и что-то печатает в ноутбуке, тем самым давая Сынмину шанс выбрать самому себе место. Он, поздоровавшись, садится ровно напротив: дискомфорт от чужого взгляда сковывает его похлеще карамели, опоясывающей Крокенбуш. — У тебя есть какие-то идеи? — спрашивает Чан, своим серьёзным подходом к делу на одну сотую растапливая сердце Сынмина. У Чана вид будто немного встревоженный: его взгляд бегает, волосы сильно взлохмачены и неопрятными волнами торчат в разные стороны, на носу пятно от синей ручки, а пальцы отбивают волнительную дробь по столу. — Я набросал пару вариантов. Мне лично нравится первый, но там нужно делать заварное тесто, а у меня с ним проблемы, — выпаливает Сынмин, открывая на планшете папку с набросками (он потратил почти всю ночь, чтобы сделать хотя бы два варианта, а не один). Чан с любопытством заглядывает в экран и тычет пальцем. — Мне нравится этот, напоминает мой. Правда, я старался обойтись без шоколадного декора, потому что времени будет в обрез. — Можем заменить, — кивает Сынмин. От одобрительного тона Чана его странным образом потряхивает. Они укладываются ровно в полтора часа, за которые обсуждают и допиливают конечный вариант, который бы удовлетворил обоих. В процессе Сынмин пересел поближе, чтобы не тянуться через весь стол, и с готовностью рисовал и подписывал всё, что просил зафиксировать Чан. К концу их беседы Сынмина наполняет знакомое воодушевление, появляющееся всякий раз от новой идеи, которую бы ему хотелось попробовать. — Ты посмотрел график работы кухни? Сынмин вопросительно моргает, и Чан терпеливо поясняет, подталкивая свой телефон с открытым расписанием: — Там разобрали почти всё время, осталось только вечернее, с шести до десяти. В ночное время она не работает, да и нам не дадут здесь находиться. Тебе когда удобно? Сынмину удобно до шести, потому что в противном случае придётся отменить встречи с Вонён, а это грозит новыми ссорами. Он бездумно водит пальцами по экрану, пытаясь определиться. У Вонён занятия заканчиваются в пять. Если он будет её забирать с пар, а потом они будут гулять с час, то в целом может успеть к восьми-девяти, а домашку будет делать ночью. Или с шести до восьми, например, они занимаются проработкой, а дальше он на всех парах мчится в Мапхогу, но тогда есть риск не успеть на метро, когда будет ехать обратно, а траты на такси — это не то, что он может сейчас себе позволить. — Если спросишь меня, — не дождавшись ответа, вкрадчиво произносит Чан. Сынмин моргает, снимая с глаз пелену, и переводит растерянный взгляд на Чана, только сейчас осознавая, как близко они сидят. То есть, ну, обычно это нормально — Сынмин так близко может сидеть рядом с Феликсом, с отцом, с другими студентами, но…. это же Чан. С ним настолько близко сидеть не стоит — люди могут не понять. Порыв отодвинуться он давит силой, понимая, как невежливо это будет выглядеть со стороны. — То мне удобно часов с восьми, но это не принципиально. — Мне удобно в шесть, — ровно выдаёт Сынмин просто потому, что не хочет совпадать с Чаном мнением. За непрошеную вредность хочется стукнуть самого себя: Сынмину неудобно в шесть. — Окей, я не против. Тогда я напишу, что с шести до восьми кухня наша. Это бесит ещё сильнее: Чан даже не пытается спорить, соглашаясь с неудобным для него временем, которое на самом деле не подходит им обоим.

***

Конечно, Вонён расстраивается, что теперь их совместное время будет значительно сокращено, и Сынмин делает вид, что ему тоже жалко, словно это не он пролежал в мечтах о проекте всю следующую ночь после разбора вариантов с Чаном. — А может, за тебя сделает всё тот студент? — дует губы Вонён, ластясь к Сынмину. — С презентацией ты справишься, я уверена. Да и вообще не многовато ли на один десерт людей? — У нас их три, — невпопад произносит Сынмин, отворачивая лицо, когда замечает, что его хотят поцеловать. В груди снова что-то мерзко скребётся, он терпеливо объясняет: — И мы их делаем с нуля, просчитываем собственные рецепты. Нужно много всего подготовить и научиться делать это быстро. Нам дадут всего два часа, плюс двадцать минут на презентацию. Мне важен этот проект, так как он влияет на итоговый балл. Здесь он не кривит душой, потому что это действительно так, а следовательно, ему надо хорошо постараться, чтобы не выпасть из рейтинга. Вонён ворчит ещё что-то про «не понимаю, что сложного в том, чтобы смешать молоко и яйца», но Сынмин предпочитает заткнуть её поцелуем, смяв мягкие губы со вкусом апельсиновой гигиенички своими. Он её целует не потому, что ему хочется это сделать, а потому, что иначе Вонён не заткнётся и будет дальше мусолить тему «ненужной профессии, отбирающей у неё парня». Иногда Сынмину кажется, что он запер себя в какой-то клетке, а ключ от замка потерял. Или его кто-то забрал: кто-то, кто держит его здесь, кто-то, кто ограничивает его жизнь и не даёт вздохнуть свободно. Когда он однажды вечером делится этим с Феликсом, тот лишь осторожно замечает, что Сынмин сам себе клетка, а потом задаёт вопрос, который на мгновение лишает его опоры. — А ты вообще Вонён любишь? — Конечно да! — спешно отвечает Сынмин и возмущённо вспыхивает под скептическим взглядом. — С чего такие вопросы?! — С того, что ты на работу ходил с большим энтузиазмом, чем сейчас, когда собираешься к ней. Чувства со временем могут остыть, и это нормально. — Мы с ней собираемся пожениться! — отчаянно выкрикивает Сынмин, не до конца понимая, кого из них двоих он хочет убедить. — Конечно, я её люблю! — Рад за тебя, — сухо отвечает Феликс, жуёт губу и смотрит на него своими огромными тёмными глазами, словно пытаясь заглянуть в душу. Сынмин отворачивается, подтягивает к себе колени и прячет за ними пылающее лицо. В комнате повисает звенящая тишина, прерываемая только потрескиванием потолочной лампы. Феликс, конечно, извиняется потом за свою резкость, но тем не менее настойчиво просит взглянуть на их отношения под другим углом, выражая опасение, что Сынмин предстоящей свадьбой загоняет себя в ещё более тесную клетку.

***

На первую совместную проработку Сынмин приходит немного взвинченным и заранее уставшим. Его социальная батарейка сдохла ещё на телефонном разговоре с Вонён, которая умоляла забрать её с пар, потому что она соскучилась, но Сынмин был непреклонен, заявив, что он не собирается пропускать первое же занятие. Резко оборвавшийся вызов дал понять, что на него смертельно обиделись. Чан встречает его уже на кухне. Он выбил им стол у окна рядом с печью и холодильником, и стоял, облаченный в чёрный рабочий китель. Сынмин переоделся в аналогичный, но со своими инициалами. Оставшиеся девять столов, расставленные по периметру кухни, были заняты ещё до его прихода. Сынмин глубоко вдыхает, разбирая на составляющие витающий запах: лимон, вишня, корица, шоколад — здесь ведётся активная работа. — Я тут посчитал пропорцию для грушевого геля, думаю, он должен получиться нужной консистенции, — немного хвастливо говорит Чан, пододвигая Сынмину распечатки. Он скользит взглядам по строчкам, хмурится на количество пектина, но вслух не замечает ничего, делая вывод, что Чану, наверное, виднее. — Как я могу к тебе обращаться? — вместо этого спрашивает он. — Сонбэ? Чан-ши? — Можно просто Чан, — со смущённым смешком отвечает Чан. — Не надо вот этого всего. Максимум «хён». Меня так половина потока зовёт. Сынмин в курсе, что Чан общается с большинством одногруппников достаточно близко, и эти их радостные «Чанни-хён» разносятся с каждого угла аудитории. Для Сынмина такое обращение означает близость к человеку: например, Феликса он бы с удовольствием называл хёном, если бы тот не запретил. Впрочем, с Чаном им предстоит тесно взаимодействовать почти месяц, может, они и станут настолько близки, что Сынмин сможет называть его хёном. Время за отработкой полуфабрикатов проносится моментально. Охваченный идеей Сынмин с головой погружается в детали и процесс. Чану приходится напомнить ему, что до конца их времени осталось полчаса и нужно начинать убираться и мыть посуду. Кухня наполовину опустела к восьми часам, вместе с людьми исчезло и большинство ароматов. Стало тише, только гул оборудования мерно сотрясал воздух. Пока Сынмин убирался на столе, подписывал полуфабрикаты и наводил порядок в холодильнике, Чан вымыл всю посуду и разложил по местам. — Я думаю, что гель получится плотным, — набравшись смелости, произносит Сынмин, когда они вместе выходят из кухни и идут в сторону раздевалок. Идущий впереди Чан кивает. — Согласен, мне тоже показалось, что будет плотным. Завтра пробьём, глянем и уменьшим пектин. Спасибо за работу. Остановившись у шкафчиков, Чан с улыбкой протягивает руку, которую Сынмин аккуратно сжимает. Вроде бы обычное рукопожатие, но оно занимает его мысли весь путь до Вонён, весь их романтический ужин и всю дорогу обратно. Он вспоминает, как комфортно было работать с Чаном, который не показывал своё превосходство, внимательно слушал и с охотой помогал, когда возникала такая потребность. Возможно, это будет не так уж и неприятно — работать с ним в паре. В этом Сынмин удостоверяется на следующих занятиях, каждое из которых он ждёт всё с большим воодушевлением. Их переписка в Какао обрастает фотографиями рецептов из книг, собственных заметок, они кидают идеи, меняя состав десерта, перерисовывают шаблон. Процесс проработки захватывает Сынмина полностью и будто бы наполняет его жизнь новым смыслом. Поэтому он очень недовольно воспринимает сообщение, в котором Чан предупреждает, что на следующее занятие не сможет прийти. Сынмина вмиг охватывает такая сильная злость, что он нажимает на кнопку вызова, не задумываясь, что абоненту может быть неудобно ответить. Но Чан отвечает. — Сынмин-и, прости. Минхо попросил помочь ему со сборкой конструкции. Они с напарником сделали огромный торт для конкурса, ну на фестиваль гастрономический, который завтра, а собрать не успевают. Обещаю, что завтра я точно приду! — Помощь нужна? — придерживает язвительный ответ Сынмин, удивляясь собственному содействию. Ему немного обидно, что Чан променял их важные отработки на сомнительное мероприятие, но в то же время и одному идти на кухню совершенно не хочется. — Оу, — Чан замолкает на мгновение, слышится копошение и приглушенный голос, но слов не разобрать, будто динамик прикрыли ладонью, и отвечает после паузы: — Да, не помешает. Знаешь, где демонстрационная аудитория? — Да. — Подходи туда через час. Мы будем в холодном цеху. Сынмин жалеет о сказанном сразу, как только звонок заканчивается. В последние годы он всё реже шёл с людьми на контакт. Детская непосредственность, содействующая сближению, испарилась вместе с выпуском из школы. Где-то в то же время Сынмин растерял всех друзей и всё свободное время уделял учёбе и Вонён. В колледже было несколько знакомых, но близкими людьми Сынмин их вряд ли бы назвал. А с переездом в Сеул и вовсе стало тяжело заводить знакомства, тем более что дополнительного социального ресурса на поддержание дружбы у него не было. К нему хорошо относились коллеги с подработки, а Феликса в целом можно было назвать другом — их однозначно сблизили и то происшествие на кухне, и соседство в общежитской комнате, и лёгкий характер самого Феликса, который, кажется, мог найти подход к любому человеку на Земле. Когда в чате их студенческой группы писали о ближайшем совместном вечере в клубе, баре или парке, Сынмин игнорировал сообщения, в глубине души признавая, что, наверное, бы сходил на них, но у него была подработка и Вонён. Зачем ему что-то ещё? Стоя перед дверьми демонстрационной аудитории, Сынмин делает дыхательную практику, успокаиваясь, и размышляет о том, почему всё же не пошёл на кухню. Ему есть что отработать и какие навыки подтянуть. Тем более, когда рядом никто не стоит и не наблюдает, дело обычно спорится лучше. Но он уже предложил помощь, и будет невежливо подвести людей. В холодном цеху холодно. А ещё там царит суета, хотя людей, её наводящих, всего трое. Даже двое, потому что Чан стоит у стола с вырезанными бобинами под тортовые подложки и дрелью делает отверстия для штырей. А вот Минхо и его напарник, которого Сынмин знает, как Хван Хёнджина, мечутся по цеху, не зная, за что хвататься в первую очередь. — Чем я могу помочь? — пугаясь громкости своего голоса, спрашивает Сынмин и взволнованно кашляет, привлекая внимание. — Ещё одни руки! Спасибо! К Сынмину подлетает долговязый Хёнджин, черный китель которого покрыт какой-то мучнистой пылью, и активно жмёт ему эти самые руки. — Помоги Чан-хёну собрать конструкцию, пожалуйста. Нам уже надо собирать торт. Получив задание, Сынмин спокойно отчаливает к Чану, от которого получает необходимые инструкции по сверлению и изоляции штырей. В четыре руки они справляются быстро. — У тебя такие ловкие пальцы, — между делом замечает Чан, когда Сынмин обматывает пищевой плёнкой последние металлические шпажки и проходится по ним салфеткой с дезинфицирующим средством. Сынмин не знает, как реагировать на похвалу, и просто пожимает плечами, аккуратно раскладывая на столе инвентарь для сборки. — Минхо-я, несите свои болванки! — кричит Чан, протирая стол. В уже восемь рук они устанавливают ярус за ярусом. Хёнджина и Сынмина, как самых высоких, загоняют на стулья, чтобы с их помощью поставить два последних торта. Минхо держит стул Хёнджина, раздражённо выкрикивая команды. Чан придерживает одной рукой стул Сынмина, а второй — самого Сынмина за спину, потому как ножки стула очень неустойчивые. — Неужели мы его собрали, — вытирая пот со лба, выдыхает Минхо, глядя на конусовидную полосатую фигуру перед собой. — Теперь нам предстоит обмазать необмазанное, остудить, завелюрить, установить декор и не ёбнуться в процессе. Чтобы я ещё раз согласился участвовать в этом поганом конкурсе! — Да ладно, тебе нравится участвовать в таких поганых конкурсах, — закатив глаза, Хёнджин тычет Минхо локтём под рёбра, тот с громким «Айщ!» обнажает верхний ряд зубов и скалится в ответ. — Просто со сроками не рассчитали нормально. Да и холодильник подвёл, кто знал, что он внезапно решит выключиться. — Сорок кило торта, Хёнджин! Мы выкинули сорок кило торта! — И заново их собрали, — воодушевленно замечает Хёнджин. — По-моему, нам должны отдать первое место только за это. — Нам последнее хотя бы получить, учитывая, что половину запланированного декора мы попросту не успеваем сделать! — А что за декор? — интересуется Сынмин, помогая Чану собирать раскиданную по полу пищевую плёнку. — Это секрет, — ощетинивается вмиг Минхо и смеряет Сынмина подозрительным взглядом. — Да господи, хён. Кому твой декор сдался за ночь до конкурса, — вновь закатывает глаза Хёнджин. — Вряд ли какой-то безумец захочет его повторить в столь короткие сроки. — И далее обращается к Сынмину. — Там на самом деле ничего сложного, просто его много и он шоколадный. Мы планировали начать его делать вчера, но из-за выключенного холодильника планы изменились. — Я умею работать с шоколадом и могу помочь, — вновь раньше, чем успевает сообразить о целесообразности своего предложения, выпаливает Сынмин, мгновенно коря себя за длинный язык. — Если ты работаешь с ним так же, как с горелкой, то лучше не надо, — усмехается Минхо. Сынмину стоит сил остаться невозмутимым, но щёки всё равно стыдливо припекает. Он стреляет взглядом в сторону хихикнувшего рядом Чана, который, заметив, что его спалили, закусывает губу и быстро отворачивается, пряча лицо в сгибе локтя и покашливая. — С горелкой с недавних пор я работаю великолепно. Могу продемонстрировать и выжечь на твоём языке тоненькое «идиот», — сухо произносит Сынмин и через паузу добавляет: — Хён. В цеху становится тихо, если не считать работающего оборудования. Минхо со скрещенным руками на груди и вскинутым подбородком выглядит воинственно: они смотрят друг на друга, будто ведут молчаливую борьбу. Сынмин надеется, что внешне он выглядит круче, чем ощущает себя на самом деле, но правда надоело, что этот эпизод ему так часто припоминают. — Кхм, — кашляет Чан, разрушая напряжённую атмосферу. — Минхо, Сынмин один из лучших на нашем потоке по работе с шоколадом. Он чёртов волшебник, а шоколад его слушается, как заговорённый. Если вы хотите представить на конкурсе первоначальную версию, то я бы на вашем месте согласился на его помощь. От неожиданной похвалы Сынмин заливается краской, а сердце вдруг заходится быстрым бегом. Преподаватели ему говорили почти то же самое, отмечая его работу с шоколадом и декор высшими баллами, но вот так трепетно от оценки своих способностей становится именно сейчас. Кажется, слово Чана имеет значительный вес для Минхо, потому как тот сдаётся и разрешает им помочь, а потом и вовсе обворожительно улыбается Сынмину и хлопает дружески по плечу, словно и не было минутой ранее сковывающего напряжения. Работа с шоколадом Сынмину кажется умиротворяющей, хотя многие, в том числе и Феликс, часто недовольно стонут, когда наступают занятия по декору. Если понять и проникнуться, то шоколад — очень податливый и пластичный материал, который примет любую форму, которую ты ему придашь. Единственное, с чем Сынмин солидарен — это грязное занятие, и надо быть готовым к тому, что в коричневых пятнах может быть всё вокруг. — В том году ты сделал потрясный шоколадный декор, — вдруг замечает Чан, помогая Сынмину распределить тёплую массу по ацетатной плёнке. — Маленькая бейсбольная бита и мяч выглядели очень натуралистично! — Они выглядели ужасно на фоне красивого пиона от Хёрин, — возражает смущённый Сынмин. — Пион тоже был хорош, но он обычный, — не соглашается Чан, утягивая плёнку назад и подставляя чистую. Шоколадная капля соскальзывает с лопатки и попадает ему прямиком на запястье. — Вообще, на экзамене было полно цветов. Я согласен, что любой цветок будет выигрышно смотреться, даже если чуть накосячить в его сборке. И среди всего этого цветочного безумия твои бита с мячом выглядели свежо и интересно. Тем более ты умудрился в мяч положить десерт, а не оставил его полым, как многие, включая меня. — Твой пёс тоже был милым, — хвалит в ответ Сынмин. — О да. У него так мило выкатился глаз, — скептически фыркнув, закатывает глаза Чан. — И кусочек хвоста раскололся. — Это вообще было предательством с его стороны. Я над ним провозился дольше всего! — Надо было лучше работать фризером. — Да я чуть весь баллон туда не всадил! — Сочувствую. Не всем от рождения даются прямые руки, — парирует Сынмин и резко замолкает, испуганно ойкнув и подняв взгляд. Но Чан не выглядит обиженным. — Говорит мне тот, кто чуть кухню не спалил? — лукаво произносит он, прищурив один глаз. Сынмину хочется ткнуть испачканной в шоколаде лопаткой в ямочку на его щеке. — Боже! Вы до конца моих дней мне будете это припоминать?! — рычит он и изумлённо распахивает глаза, когда Чан заходится громким, почти до икоты, хохотом. Не понимая, что происходит, Сынмин отчаянно добавляет: — Я не сказал ничего смешного! — Но ты так забавно выглядел! Прости! — отхохотавшись, извиняется Чан и вытирает рукавом выступившие слёзы. — Ты очень мило возмущаешься. — Ты практически назвал меня рукожопым! — Как и ты меня. По-моему, мы квиты, — Чан снова ему подмигивает и оттягивает измазанную плёнку назад, затем припадая губами к своему запястью, чтобы слизать шоколадную каплю. Если Сынмин и пялится, то не потому, что считает красивым, а потому, что это вообще-то не гигиенично. Своё мнение он выражает, брезгливо дёрнув верхней губой. Далее они работают молча, изредка прерываясь на просьбу что-то отнести или принести. Количество декора увеличивается, и заглянувший к ним Минхо после тщательной проверки уже застывших заготовок одобрительно кивает и уходит. Работа захватывает Сынмина настолько, что он теряет чувство времени, и раздавшийся рингтон звонка на некоторое время вводит его в ступор. Он совсем забыл о Вонён. — Тебе помочь? — спрашивает Чан, указывая подбородком в сторону телефона. У Сынмина руки заляпаны шоколадом. — Который сейчас час? — Девять вечера. С одной стороны, на звонок лучше ответить, чтобы не усугубить ситуацию, с другой стороны, Сынмину не хочется отвечать, зная, что последует скандал. — Да, ответь и поставь на громкую, пожалуйста. Чан безропотно огибает стол, смахивает зеленый круг вправо, сразу включая кнопку громкоговорителя, и подносит телефон к его рту. — Ён-а, прости. У меня не получится сегодня к тебе прийти, — Сынмин решает, что лучше сразу начать с извинений и не дать Вонён раскрыться во всей красе своего ядовитого красноречия. — Я помогаю, — он осекается, не зная, как охарактеризовать людей, работающих сейчас вместе с ним — друзья? коллеги? знакомые? — Помогаю знакомым, у них завтра конкурс, и потребовалась помощь. Обещаю, что завтра в половине девятого буду у тебя. — Сынмин, а сообщение мне написать — руки отвалятся? — недовольно ворчит Вонён, и перед глазами встаёт её лицо с надутыми губами. — Я вся извелась, пока тебя ждала! И вообще, я соскучилась! — Мы виделись вчера, — напоминает Сынмин, краем глаза кидая быстрый взгляд на Чана, но тот смотрит в сторону и делает вид, что не слышит их разговора. — Этого мало! А вот сейчас она топает ногой. — Да, я знаю. Я тоже по тебе скучаю, — Сынмину тошно от безразличия в собственном голосе. — Как вернусь в общагу, я наберу тебе. Можно? — Я, скорее всего, буду уже спать! У меня завтра экзамен. — Уверен, ты справишься. — Уж не сомневайся, — хмыкает Вонён и после паузы бросает резкое: — Пока. Сынмин не успевает ответить на прощание, как слышатся гудки. Он разочарованно вздыхает, пока Чан блокирует его телефон. — Ты же знаешь, — осторожно начинает он, огибая стол и становясь напротив, — что не обязан помогать. Если у тебя есть дела, то можешь идти. Я помогу им. — Нет! — слишком быстро отвечает Сынмин, вскидывая голову. Его охватывает непонятный страх, словно его сейчас выпнут из цеха, не дав закончить начатое. — Дело было одно, и я о нём забыл. Всё равно уже поздно выезжать в Мапхогу. — Твоя девушка живёт в Мапхогу? — удивлённо переспрашивает Чан и после того, как Сынмин кивает, добавляет: — Тебе не накладно так далеко ездить? Почему к ней не переедешь? Или она тоже живёт в общежитии? На самом деле Сынмин вполне мог не отвечать на столь личные вопросы от, по сути, незнакомого человека, но в чужом тоне есть что-то располагающее, совсем как у Феликса, что он на мгновение забывает, что недолюбливает Чана, и отвечает: — Нет, она живёт в своей квартире, которую ей купили родители. Там недалеко её университет. Мне неудобно было ездить, да и… Да и если совсем по-честному, Сынмин не хотел съезжаться. Он думал об этом в самом начале, когда переезжал в Сеул, но после экскурсии по общежитию передумал, а Вонён не то чтобы настаивала на том, чтобы они жили вместе. — Да и подработку себе нашёл поблизости, — договаривает он, скребя лопаткой по полоскам уже засохшего шоколада. — О, в той кондитерской? У них офигенные круассаны с шоколадом, — мечтательно вздыхает Чан, никак не комментируя предыдущие ответы. За это Сынмин ему на самом деле благодарен. — Мне кажется, я там всё перепробовал уже. Но самое вкусное — это вот эти круассаны и муссовые шоколадные кубики. Раньше на них были написаны разные слова, а сейчас они отказались от этой идеи. — Их я писал, — немного самодовольно отвечает Сынмин, чувствуя тепло от косвенной похвалы. — Но я уже с пару недель как уволился, а местным кондитерам и без того есть чем заняться. — Вау! Ты? Серьёзно?! — Чан так удивляется, словно Сынмин совершил революцию в кондитерском мире, а не просто стал писать мотивашки на десертах. — Здорово, что они прислушались к, по сути, ещё студенту. Ты молодец! А почему уволился? — Из-за нас, — быстро отвечает Сынмин и, осознав двусмысленность ответа, исправляется: — В плане, из-за проекта. У меня не оставалось свободного времени: учёба, проект, ездить к Вонён в Мапхогу. И тогда оставалась бы только ночная смена, но, думаю, я бы в таком режиме всё равно недолго проработал. — Вау. Ты такой хороший парень, — кивает Чан, забирая грязную посуду, чтобы отнести в раковину. — Многие, кого я здесь знаю, обычно забивают на отношения, либо встречаются раз в две недели, а ты ездишь к девушке в другой район почти ежедневно. Так сильно её любишь. Улыбка, ранее вызванная забавным удивлением Чана, стекает с губ Сынмина растопленным маслом. Последняя фраза бьёт его наотмашь по красным щекам. Он вперивает пустой взгляд в широкую спину занявшегося мытьём посуды Чана и чувствует себя до отвратительного грязным. И дело совсем не в засохших пятнах шоколада на руках. Любит он Вонён так сильно? Или эта любовь превратилась в привычку? Не самую приятную привычку. Он ведь должен быть расстроен, что не смог увидеться сегодня с ней, а не быть в извращённом смысле счастлив от того, что никуда не придётся ехать. Минхо, принимая их работу, вновь пристально оглядывает каждую шоколадную полоску и завитушку, и в конце сердечно благодарит. — Может, надо помочь прикрепить? — интересуется Чан, забирая из рук Сынмина полотенце, чтобы обтереть о него свои мокрые ладони. — Нет, мы сами. А то ещё и вас надо будет приписывать, как участников фестиваля, — фырчит Минхо. — Нам и так придётся накрыть вам стол. — О, что ты. Не стоит. Мы от чистого сердца, — кривляясь, тянет Чан, и Сынмин не может сдержать смешок, глядя на его поглупевшее от актёрской игры лицо. — Мне побольше мяса и пива. Сынмин? Чан поворачивается к нему с вопросом в глазах, и Сынмин поначалу думает отказаться, потому что он изначально не ждал ничего за свою помощь, да и очевидно, что Минхо его по каким-то причинам недолюбливает, однако последнее является решающим фактором для ответа: — Я люблю кимчи чиге и светлое пиво. Минхо смеряет его взглядом скорее одобрительным, чем недовольным, и согласно кивает. Пожелав продуктивной работы, Чан и Сынмин выходят из аудитории, заходят на кухню, чтобы проверить свои полуфабрикаты, до которых они сегодня не дошли, а затем всю дорогу до общежития обсуждают доработки тех или иных заготовок. Сынмин прощается с Чаном на втором этаже и, поднимаясь к себе на третий, ловит себя на мысли, что ещё с месяц назад недолюбливал Чана и считал его странным, а сейчас спокойно с ним разговаривает и даже испытывает от их беседы некоторое удовлетворение. Геи тоже люди, оказывается. Не то чтобы у Сынмина были предрассудки, просто в его окружении о таких людях никогда не говорили хорошо, и он не знал, как к ним относиться. Уже засыпая, Сынмин думает о том, что впервые за долгое время считает пройденный день удавшимся.

***

— Минхо зовёт нас завтра к себе. Если ты свободен, можем после кухни пойти к нему. Он здесь недалеко живёт. В это время отсаживающий на противень блестящие круги заварного теста Сынмин кивает, соглашаясь на предложение. Насколько хорошо ему даётся работа с шоколадом, настолько плохо работается с заварным тестом, хотя казалось бы. — Ты слишком давишь, — замечает Чан, подходит со спины и прикладывает свою ладонь к кулаку Сынмина, в котором зажат кондитерский мешок с тестом. — Поэтому и хвостик некрасивый. Расслабь пальцы. Он невесомо бьёт по костяшкам, и Сынмин тут же расслабляет руку, но хвостик получается даже ужаснее, чем предыдущие. — Давай следующий. Сынмин покорно отдаётся на волю Чана, позволив сжать свой кулак так, как тому заблагорассудится, и вот уже второй круг получается идеальным, а Сынмин наконец осознаёт силу давления. — Теперь сам. Сынмин удобнее перехватывает мешок и аккуратно выдавливает тесто, превращая его в нужный им шарик с идеальным хвостиком. От усердия он даже язык высовывает. Рядом слышится смех. — Хах, ты такой забавный. Милы-ый, айгу! — Чан цепляется двумя пальцами за его щёку и тянет в сторону, пока Сынмин недовольно клацает зубами в попытке укусить. — Вот видишь, получилось достойно. Получилось действительно достойно и лучше того, что было на практике в прошлом году. Их работа над проектом плавно перешла середину и приближалась к концу. Намывая до блеска посуду, Сынмин думает о том, как сказать Вонён, что завтра он не сможет прийти. Сказать правду или выдумать предлог, чтобы она не цеплялась? Он решает, что может позволить себе хотя бы здесь быть честным. Не убьёт же она его за то, что у него могут появиться друзья. — Феликса возьмёшь с собой, если он свободен? — спрашивает Чан, когда они выходят из кухни. — Минхо ему тоже что-то задолжал и попросил позвать. А ты вроде с ним живёшь. — Окей, — кивает Сынмин, размышляя о том, где Феликс уже успел засветиться. Конечно, Вонён выражает недовольство продолжительным нытьём, но в конце разговора желает ему хорошо провести время и просит ей отписываться, чтобы она не скучала. Сынмин ждёт следующего дня с таким трепетом, с каким ждал письмо из университета о зачислении. Феликс оказывается свободен, и они, после пар переждав оставшееся время в общежитии, вместе спускаются на второй этаж, где подхватывают Чана. Квартира Минхо оказывается в десяти минутах ходьбы, и все десять минут Сынмин пытается разобраться в быстрой английской речи. Феликс и Чан оказываются ещё теми болтушками, но зато скрашивают время дороги и практически его не трогают, давая ему возможность ответить на сообщения Вонён, висящие в шторке уведомлений ещё с обеда. Она несколько раз уточнила, не поменялись ли планы, и если поменялись, то она будет его очень ждать. Дома у Минхо вкусно пахнет едой, а к ногам ластятся два кота, пока третий враждебно поглядывает на гостей из-за своего кошачьего уголка. — Хён, я не удивлён, что у тебя три кота! Ты же сам как кот! — восторженно кричит Феликс, почёсывая рыжего кота за ушами и целуя то в мордочку, то в холку, то в хвост. Минхо ему на это ничего не отвечает, а вместо этого переводит взгляд на Сынмина и тычет в него щипцами для мяса. — Так, тебе, если что, запрещено называть меня хёном. — Сонбэ? — Фе. — Минхо-ши? — насмешливо уточняет Сынмин, а Минхо серьёзно кивает. — Только так. И побольше уважения, сопляк! — Мне тоже стоит звать тебя «Минхо-ши»? — встрепенувшись, уточняет Феликс. — Нет, Ликси, ты можешь просто «хён», — голос Минхо становится мягким, но стоит ему снова зыркнуть на Сынмина, как мягкость исчезает. — Просто этому я не доверяю, пусть он нам и помог. — Минхо, твоя подозрительность смахивает на болезнь, — смеётся в кулак Чан и тянет Сынмина за рукав, предлагая сесть рядом. — Я бы мог быть вежливым и просто уйти, раз тебе так некомфортно со мной, — тянет Сынмин, удобно располагаясь на полу. Серый кот мгновенно запрыгивает к нему на колени и ластится к руке. — Но мне хочется побесить тебя в ответ, поэтому я останусь. О, ну и кимчи чиге. Надеюсь, оно будет вкусным. Или ты умеешь только десерты готовить? — Оно будет охренительным! — уязвлённо возмущается Минхо. — И ты проглотишь свой мерзкий язык от его вкуса. — Постараюсь не доставить тебе такое счастье, — весело отбривает Сынмин, и, судя по тому, что Минхо молча удаляется на кухню, этот раунд оказывается в его пользу. — Ты ему нравишься, — наклонившись к его уху, шепчет Чан, хихикает и опускает ладонь на макушку сидящего на ногах Сынмина кота, чтобы почухать за ушами. — А мне нравишься ты. У-у-у, как вырос с нашей прошлой встречи! Был такой малютка. Сынмина коротит сразу с нескольких вещей. Во-первых, что значит «ты ему нравишься»? Из уст Чана это звучит так, что он может нравиться Минхо в том смысле, в котором обычно парням нравятся девушки. Во-вторых, даже если имелось в виду и дружеское «нравится», то пока что Сынмин не ощутил особого тепла в их шутливой перепалке, которая, кстати, Сынмину понравилась. В-третьих, как выключить у Чана эту отвратительную черту, когда он из обычного взрослого парня превращается в сюсюкающего? Ещё и голос так мерзко искажает, что хочется уши заткнуть. Сынмин, конечно, молчит, и вслух ничего не произносит, наблюдая за разомлевшим от поглаживаний в четыре руки котом. Сынмин бы тоже хотел, чтобы его погладили. Хёнджин приходит ровно тогда, когда стол уже готов, и усаживается рядом с Сынмином, тесня того к теплому боку Чана. Вместе с его приходом количество шума увеличивается в несколько раз. Они громко чокаются банками пива, поздравляя Минхо и Хёнджина с почётным третьим местом, выпивают и набрасываются на еду. Минхо внимательно следит за каждой ложкой, которую Сынмин отправляет себе в рот, чем сильно веселит. Слева от него Чан мастерски расправляется с нарезкой мяса, позволяя Феликсу и тянущемуся через весь стол Хёнджину украсть у него лакомые кусочки. В тарелку Сынмина он подкладывает их сам. Разговор крутится вокруг учёбы, сравнения тяжести второго и третьего курса, сплетнях о преподавателях и комичных ситуациях. Сынмину на удивление комфортно в практически незнакомом обществе: вкусная еда — Минхо действительно шикарно готовит — греет ему живот, тёплый кот, заснувший в колыбельке его скрещенных ног, греет ему бёдра, глупые разговоры греют ему душу и на какое-то мгновение дают приобщиться к коллективу. Давно забытое старое чувство общности с людьми накрывает ностальгией и тоской по школьным временам, когда они с друзьями собирались вечерами у кого-то в гостях. Но полностью утонуть в этой атмосфере ему не дают сообщения Вонён, которые она шлёт с разницей в десять минут, уточняя, как у него идут дела, будто он подросток, которого родители впервые отпустили погулять с друзьями. Сынмин сначала терпеливо отвечал на каждое, а потом спрятал телефон под салфетку, чтобы не отвлекаться. Врождённая внимательность подсвечивает ему сразу несколько моментов. Минхо оказывается довольно мягким и смущается всякий раз, когда хвалят его еду, а ещё он вроде бы вовлечен в разговор, но в поле зрения всегда старается держать своих котов. Хёнджин довольно неуклюжий и часто всплёскивает длинными руками, задевая стаканы и банки с пивом. Феликс умеет громко заливисто смеяться, и он всегда что-то мнёт в руках — кота или салфетку, неважно. Чан ведёт себя супертактильно, когда выпьет: каждый его приступ смеха сопровождается тем, что он прячет красное лицо либо на плече у Феликса, либо у Сынмина, ладонями упираясь в колено. Из последнего Сынмин делает вывод, что если они ещё когда-нибудь соберутся, то ему стоит сесть подальше, чтобы не быть чужой антистрессовой игрушкой. Во вдруг образовавшейся тишине громкий рингтон срабатывает на манер бомбы. Хёнджин с криком отскакивает в сторону, пока Сынмин судорожно выуживает смартфон из-под салфетки. Конечно, это Вонён. Ему до безумия хочется сбросить вызов, но разгребать последствия этого необдуманного решения хочется ещё меньше. Он осторожно перекладывает спящего кота на колени Чану, извиняется перед ребятами, встаёт на ноги и отходит в угол, чтобы не отвлекать. Перед тем как ответить, он делает глубокий вдох. — Да, Ён-а, — голос вроде звучит мягко и даже весело. — Йя! Ты так долго не отвечал! Я думала, что-то случилось. — Я же написал, что сообщу, когда пойду домой. Я ещё в гостях. — Чем ты там так занят, что не можешь на секунду отвлечься, чтобы мне написать?! — оскорблённо интересуется Вонён, и Сынмин не сдерживается: — Ты мне написываешь каждые десять минут! Я не могу так часто отвлекаться! — яростно шепчет он в динамик, немного прикрыв его рукой. Он понимает свою ошибку сразу, как только договаривает фразу. — Прости, это было грубо. Но я правда не понимаю, почему ты так волнуешься! Мне не пять лет, и не надо за мной следить. — С вами есть девушки? — следует жёсткий вопрос. Сынмин не сразу находится с ответом. — Девушки? Нет. Я тебе уже писал, что нас пятеро парней. Боже, Вонён, ты думаешь, что я собрался тебе изменить? — Я… не знаю, — вдруг растерянно выдыхает Вонён. — Мне кажется, ты стал холодным в последнее время, а тут ещё непонятная пьянка с неизвестными мне людьми. Откуда у тебя там вообще друзья, ты же ни с кем почти не общался? Сынмин сдерживает ядовитое: «А благодаря кому я не общался?» и воровато оглядывается назад, замечая, что за столом снизился градус беседы и все так или иначе бросают взгляды на него. Становится некомфортно. Он лишь надеется, что им не слышен громкий голос Вонён. — А теперь общаюсь. Давай обсудим это завтра, когда я к тебе приду. Хорошо? — Хорошо, — недовольно тянет Вонён, причмокивая губами. — Позвони, когда будешь идти домой! — Я пойду с Феликсом и Чаном. Запишу тебе голосовое, когда буду в комнате. — Хорошо, — с бОльшим недовольством повторяет Вонён и сбрасывает вызов. Сынмин чувствует острое желание приложиться горячим лбом о холодную раму окна и завыть. Наверное, ему должна быть приятна такая ревность, но конкретно сейчас она его вымораживает сильнее, чем любовь Вонён к драматизму. Спрятав телефон в задний карман, под звенящую тишину он возвращается обратно и усаживается обратно, с грустью поглядывая на серого кота, пригревшегося теперь в ногах Чана. — Если честно, — разрывая неловкую тишину, начинает Минхо. — Не думал, что ты такой каблук. Ты производишь впечатление довольно независимого человека. — Я не каблук, — огрызается Сынмин, но внутри что-то громко протестует. Его предают свои же. Правда, сначала Феликс переспрашивает у Чана на английском, что означает непонятное слово. — Ты точно каблук, — соглашается Феликс и в подтверждение своих слов кивает. — Напомнить тебе, как ты больной сорвался к ней, потому что она палец ножом порезала? Но меж тем я не помню, чтобы она к тебе примчалась, когда ты в лихорадке с температурой под сорок провалялся два дня, и это мне пришлось менять тебе холодные компрессы и вызывать скорую. За столом становится тише, чем могло бы. Хёнджин прячет глаза, в то время как Минхо, Чан и Феликс смотрят на Сынмина прямо, ожидая ответа. Но ответа нет, есть только дикое желание пожаловаться, продиктованное свистящей в последнее время нервной системой и количеством выпитого пива. После алкоголя его всегда тянет на душевные разговоры. — Все мы в какой-то мере каблуки, когда находимся в отношениях. Не стоит судить об этом так категорично, — осторожно произносит Чан, чтобы сгладить острую тему. — Ну ты-то точно каблук, — фыркает Минхо и улыбается так паскудно, что даже у Сынмина мурашки идут по спине. — Все твои парни из тебя верёвки вили только так. — Я этого и не скрываю, — пожимает плечами Чан, пряча улыбку в стакане. Сынмину вдруг становится интересно, как именно парни могут вить верёвки из других парней. Его завораживает то, как легко произошел обмен личной информацией, и ни остальные, ни Чан ни капли не смутились от обнародования факта другой ориентации. Казалось, здесь только Сынмин ощущал себя ханжой. — Нельзя быть настолько беспечным и влюблённым. Люди это чувствуют и пользуются, — назидательно произносит Минхо. — Это лишь ваш выбор — быть бесхребетной мямлей или решительным альфачом. Сынмин обменивается взглядом с Чаном на долю секунды, выражая солидарную поддержку друг другу как бесхребетным мямлям. — Вообще я удивлен, что она так долго продержалась, — Феликс качает головой. — Думал, она тебе в самом начале ещё позвонит. — Она писала, — выдыхает Сынмин, вспоминая десятки сообщений. — А по-моему, это мило, что она так волнуется, — высказывает непопулярное мнение Хёнджин и конфузится под направленными на него взглядами. — «Мило» — это два-три сообщения, а не… сколько сообщений было? — Феликс обращается к Сынмину. — Уверен, не меньше пятнадцати. — Я не считал, но, кажется, больше двадцати. — Бам, — Феликс стреляет указательным пальцем в воздух на манер пистолета. — Вот это уже… эээ, как это на корейском… — Одержимость, — помогает ему Минхо, и Феликс благодарно кивает. — Не слушай их, — вмешивается Чан и кладёт ладонь на колено Сынмина. — Это твои отношения, а не их, и только ты можешь решать, комфортно тебе в них или нет. А вы, две сплетницы, прекращайте чесать языками. Некомфортно. Ответ приходит к Сынмину сразу же, как Чан договаривает предложение. А вот теплая мужская ладонь на его колене ощущается комфортно и совсем не смущающе. Странное сожаление накатывает на него, когда Чан убирает руку, возвращаясь к чуханью кота за ушами. Почему Сынмин не кот? Феликс и Минхо, одинаково обиженно надувшись, чокаются банками пива только вдвоём и делают большие глотки. Благодаря Хёнджину, вспомнившему забавную ситуацию на конкурсе, разговор вновь начинает виться вокруг учёбы. Сынмин впервые узнает, что Феликсу неловко работать вместе с Гаыль, которая использует любой повод, чтобы показать своё совершенство, а его шпыняет и закатывает глаза всякий раз, когда он не до конца понимает её корейский. — Она ещё говорит быстро и с каким-то диалектом, который мне не разобрать. — Диалект Чеджу, — со знанием дела кивает Сынмин. — Я на первом курсе тоже не всегда мог разобрать, что она говорит. Мы на следующей неделе будем составлять доклад для презентации. Присоединяйся к нам, я подтяну тебя по корейскому. — И французскому, — добавляет Феликс. Алкогольный румянец вместе со взъерошенными белыми волосами придаёт ему вид ангела с картин средневековых художников. — Гаыль сказала, что за мной закреплен доклад на английском и французском. На первом-то я ещё напишу, но второй для меня тьма. — Как же приятно наблюдать за вами, мелюзгой, когда сам уже всё это прошёл, — с довольным кряхтением потянувшись, замечает Минхо и пихает плечом Хёнджина, который соглашается с ним кивком. — Даже я для тебя мелюзга? — подняв брови, интересуется Чан. — Прости, хён, но чисто юридически ты мелюзга. — Вернёмся к этому разговору завтра в качалке, — максимально доброжелательно улыбается Чан, таЯ в доброжелательности зловещую угрозу. Подавив смешок, Сынмин тянется ладонью к коту, желая ощутить идущее от него тепло. Мягкая шерсть приятно щекочет пальцы, а вибрация от сонного урчания успокаивает получше медитации. — Заберёшь? — спрашивает Чан, указывая на кота. — Не хочу его беспокоить, — отзывается Сынмин, поглаживая указательным пальцем торчащее кошачье ухо. Они расходятся ближе к десяти вечера, предварительно оказав хозяину квартиры помощь в уборке. Минхо, каким-то седьмым чувством догадавшись о нелюбви Сынмина к мытью посуды, ставит к раковине именно его. Впрочем Сынмин даже не огрызается и покорно моет посуду, в то время как проснувшийся от их суеты серый кот ласково трётся о его ноги. Он вспоминает, как ещё в школе хотел подарить Вонён котёнка, и хорошо, что сначала спросил — оказалось, что она не любила ни кошек, ни собак, — иначе ему бы пришлось срочно куда-то девать котёнка, так как у папы была аллергия на шерсть, и дома оставить живность не получилось бы. Прощаясь, Сынмин насмешливо отвешивает Минхо глубокий поклон. Настолько глубокий, что его немного ведёт в сторону, когда он выпрямляется, и только благодаря крепкой руке Чана, придержавшей его за плечо, не падает на пол. По дороге в общагу Сынмин активно участвует в завязавшейся беседе и пытается доказать Феликсу взаимосвязь между нечётными числами и хорошо сданным экзаменом, если он выпал как раз на нечётную дату. Чан отделяется от них на втором этаже, нежно называет их цыплятами, хотя желтые волосы только у Феликса, и уходит к себе. Умывшись, Сынмин ложится в постель. Голова напоминает шар для боулинга — так же тяжело удержать на шее. Голосовое для Вонён он не записывает, лишь набирает сообщение, что он вернулся в общежитие и ложится спать, отправляет и, не дождавшись ответа, сразу переводит телефон в режим сна. Ему снится серый кот, покоящийся на чужих коленях, и огромная лимонная тарталетка с облаком белоснежной меренги, одна сторона которой до угольков сожжена пламенем горелки.

***

С французским у всех троих были серьёзные проблемы. До защиты оставалась неделя. Доклад был готов и переведён, но с презентацией были ощутимые трудности. Вечерами они собирались в комнате Феликса и Сынмина и зубрили фразы наизусть, стараясь говорить уверенно, а не жалобно. Феликс, ко всему прочему, жалобно звучал и на корейском тоже. — Я больше не могу, — психанув, он отбрасывает в сторону распечатки с речью и падает на кровать, задевая раскинутыми руками сидящего там Чана. — Мой язык попросту не выворачивается так, как нужно. Можно я прикинусь немым и буду презентовать листами с текстами? Все же умеют читать. Чан заботливо гладит его по голове, и тот котёнком жмётся к нему, обнимая за талию. Отчего-то такая картина Сынмина самую малость смущает, он тихо кашляет и вновь обращается к блокноту со своими пометками. Ни для кого не секрет, что Феликс сверхтактильный, но такие проявления нежности для Сынмина в новинку. Тем более, что Чан смотрит на него нежно, почти влюблённо, и пальцами щекочет за ушком, как серого кота Минхо. Сынмину не неприятно на это смотреть, просто… странно? — Давайте сначала вы, а потом я, — просит Феликс, укладываясь головой на колени Чану и прикрывая глаза. Сынмин пробует первым. Корейский и английский, подтянутый благодаря Чану, звучат великолепно. Французский выходит квакающим и спотыкающимся на каждой фразе. — Порой мне кажется, что нам надо было выбрать просто пирог, а не делать тарталетку с ванильной песочной основой, фисташковой карамелью, хрустящей начинкой из фисташкового пралине, бисквитом с кардамоном, фисташковым заварным кремом и фисташковыми шантильями сверху! И это мы ещё не решили, стоит ли добавлять в описание наличие шу. У меня только от количества фисташки язык заплетается. — А я захлёбываюсь слюнями, — шепчет Феликс, вздыхая. — Звучит очень вкусно. Сынмин повторяет всё вышеперечисленное на ломаном французском. — А так? — А так непонятно ничего, кроме фисташки. И вообще ты так агрессивно читаешь, словно ругаешься, а не пытаешься продать десерт. Под тихий смех Чана они вдвоём горько стонут. Сынмину хочется быть как Феликс и не иметь никаких предрассудков, тоже вот так подойти и лечь головой Чану на колени, чтобы тот и ему помассировал кожу перегретой от количества зубрёжки головы. — Ладно, теперь я, — подскакивает Феликс и уверенно движется к кровати Сынмина. — Давай, иди сюда. Будете моими судьями. Сынмин неуверенно спускает ноги с кровати и так же неуверенно подсаживается к Чану, отодвигаясь на приличное расстояние, пока Феликс вытаскивает из шкафа тарелку и ставит туда подсушенный временем шоколадный кекс — отработку с предыдущей недели. Что у Феликса не отнять, так это артистичность и склонность к драматизму: он так играет лицом и уверенно выплёвывает непонятные слова, коверкая их до неприличия, что у Сынмина нет ни единого повода сдержать смех. Чан свой сдерживать и не пытался — захохотал с первой же строчки. Сынмин присоединяется к нему через пару секунд, и вместе они смеются до боли в лёгких и брызнувших из глаз слёз. Забывшись, Сынмин упирается лбом в плечо рядом и вытирает солёные капли чужим рукавом, а Феликс, разозлившись на французский, костерит его на английском, воя до того уморительно, что не остаётся сил хохотать — только нервно икать и дёргаться. Чан приобнимает Сынмина одной рукой, притягивая к себе, и Сынмин, прижавшись ухом к чужой груди, слышит стук сердца. Смеяться вдруг уже не хочется, он резко выпрямляется и смущённо отодвигается назад. Чрезмерная интимность момента его не устраивает, благо что оба австралийца заняты выплёвыванием своих лёгких и не видят его короткого замешательства. — Это провал, — отсмеявшись, серьёзно заявляет Феликс. И Сынмин готов с ним согласиться.

***

До защиты остаётся одна ночь, а непокорный французский всё ещё свистит и артачится. И ладно бы требовалось заучить просто текст, но ведь будут ещё вопросы, ответы на которые не получится выучить. Сейчас он сильно жалеет, что не относился к урокам французского с должным усердием. Утро экзаменационного дня начинается с дикого мандража и присущей студентам паники, которая увеличивается с каждым часом, нарастает как снежный ком, закручивая и придавливая своей тяжестью. В демонстрационной аудитории душно и напряжённо: кроме них, там ещё пара десятков таких же обреченных бедолаг, переживающих за свой проект. Сынмин стоит рядом с Чаном у выделенного для них стола и крепко сжимает ладони в кулаки. Пока преподаватель толкает речь, объясняя условия экзамена, Сынмин старается вспомнить рецептуру, алгоритм и сосредоточиться на результате, а не на возможном провале. Ладони потеют. Некстати приходит мысль, что в утреннем сообщении Вонён не было ни слова с пожеланием удачи, зато была просьба прийти к ней в шесть вечера. Правому уху, торчащему из-под колпака, внезапно становится горячо. — Не переживай. Мы справимся. Чан говорит ему эти фразы с момента, как они встретились на крыльце общежития и вместе пошли в университет, затем пару раз, когда переодевались, ещё несколько раз, пока стояли в очереди перед аудиторией, и вот сейчас, когда до начала экзамена остаются считанные минуты. Простые, банальные фразы, но Сынмина они почему-то заземляют, как и исходящая от фигуры Чана уверенность. Он находит взглядом стоящего у углового стола Феликса — тоже нервного и взволнованно перебирающего складки полотенца, заткнутого за пояс фартука, — и ощущение того, что кто-то близкий волнуется так же, как и он, странным образом успокаивает. Когда звучит сигнал, означающий начало экзамена, Сынмин на мгновение теряется, слепо смотрит на отполированный до блеска рабочий стол, и только когда Чан невесомо касается его запястья своими пальцами, быстро отмирает и берётся за работу. Отвесить, смешать, разлить, сварить, испечь, раскатать, сформовать, обязательно попробовать, помочь Чану с декором — движения отточенные и выверенные. Аудиторию наполняет шум миксеров, печей, стук ножей, звон венчиков, перешёптывания студентов; постепенно, с готовностью первых полуфабрикатов, воздух пропитывается самыми различными запахами: от свежих ягодных до тяжёлых шоколадных и кексовых. Они успевают в срок. Сынмин счастливо отбивает Чану пять, дует щёки, выпуская с выдохом накопленное напряжение, и недовольно хмурится, когда Чан, тыкнув его в щёки пальцами, смеётся. Презентация проходит с сучком и задоринкой, потому что тот самый французский режет горло своими звуками и невыговариваемыми словами. Им снижают балл, но тот остаётся достаточно высоким, чтобы Сынмина захватила волна эйфории — настолько сильной, что, выйдя из аудитории и сняв колпак, он прыгает чуть ли не до потолка. — Я же говорил, мы справимся. Ты молодец! Чан хлопает его по плечу. Его взгляд искрится довольством и одобрением, Сынмину это почему-то сильно льстит. Он хлопает его по плечу в ответ и улыбается до боли в мышцах — сдержать бьющую из него радость почти не удаётся. — Было приятно работать в паре, — сощурив глаза, отзывается Чан. — Я рад, что мы нашли общий язык. Изначально мне казалось, что ты настроен ко мне враждебно. — Я так ко всем настроен, кто не Феликс, — выпаливает Сынмин. Уровень радости резко падает под давлением совести. — Мне сложно сходиться с людьми. — Да? — от удивления у Чана забавно вытягивается лицо и округляются глаза. — Не заметил. По крайней мере, с Минхо и Хёнджином ты сошёлся быстро. — Это другое. Я… Спрятанный в кармане рабочей формы телефон вдруг вибрирует. Чертыхнувшись, Сынмин лезет за ним, видит имя Вонён и отвечает тут же, делясь с ней радостью события. Она поздравляет его и говорит, что ни капли в нём не сомневалась. Сынмин если и обратил внимание, что это было произнесено натянуто, то внимания не придал. — Я пойду, — тихо, почти одними губами, произносит Чан, указывая пальцем в сторону раздевалок. — Спасибо ещё раз. Раздираемый желанием поговорить с Чаном ещё и обязанностью вести разговор с Вонён, Сынмин растерянно кивает и смотрит в удаляющуюся от него спину с разливающимся в груди холодным мерзким сожалением. До отъезда из общежития с Чаном он больше не пересекается, но зато встречает довольного Феликса, который тоже запорол презентацию на французском и немного на корейском, но его харизматичность добавила ему несколько лишних баллов. Итоговая оценка оказалась ниже, чем у Сынмина, но всё равно достаточно высокой, чтобы можно было собой гордиться. Заказав доставку на адрес Вонён, Сынмин приезжает к ней ровно к шести, и впервые за долгое время их ужин действительно романтический и насыщенный разговорами, а не просто вялое поедание еды. Удовлетворение, полученное от хорошего результата месячной работы, наполняет Сынмина до краёв, и Вонён нисколько не умаляет его заслуг, что тоже сказывается на его самооценке. Настолько сильно, что это он ведёт её в кровать, где целует так, как давно уже не целовал: с нежностью, с трепетом, с любовью. Вонён жмётся к нему, дрожит в его руках и с жаром отзывается на любую ласку. Засыпая, Сынмин подтягивает её, уязвимо красивую в своей наготе, к себе ближе, целует за ухом. Он вновь наполняется тем трепетным чувством, которое накрывало его каждый раз при виде Вонён. Совесть неприятно давит, подкидывая мысль, что совсем недавно Сынмин сомневался в своей любви, а сейчас лежит, согретый теплом тела своей девушки, и чувствует себя счастливым.

***

Чан: Привет. Чан: Я на экзамене прихватил твою тетрадь. Чан: Передам завтра на парах. Сообщения скачут перед глазами, когда только проснувшийся Сынмин пытается на них сосредоточиться. Он встал на пару часов раньше, чтобы успеть добраться до общежития, переодеться и прибежать к началу занятий. Вонён ещё спала, когда он, поцеловав её в плечо, выскользнул из кровати и ушёл умываться. Сообщения от Чана пришли вчера вечером, как раз сразу после того, как Сынмин, поставив будильник, отключил звук и впился поцелуем в губы Вонён. — Почему просто не занести тетрадь к нам в комнату? — спрашивает он у своего отражения — опухшего и помятого. Оно не отвечает, а самому Сынмину сложно думать и держать в голове сразу несколько мыслей. — Мама спрашивала насчёт свадьбы, — отчаянно зевает, прислонившись к стене коридора, завёрнутая в плед Вонён. Сынмин замирает с кроссовком в руках. — Ты поговорил с папой? Сможет ли он приехать третьего октября? Пусть заранее напишет заявление на отпуск, чтобы потом не было проблем. От лёгкости предыдущего вечера не остаётся и следа, Сынмина придавливает к полу обрушившейся реальностью. Он выпрямляется. — Почему ты говоришь об этом так, словно это решённое дело? — А разве нет? — удивляется Вонён, приподнимая брови. — Заканчивается апрель, надо начинать подготовку. Пусть мы просто распишемся, но так или иначе будет большой семейный ужин. Надо посчитать гостей, приготовить приглашения, арендовать зал, подать заявление, в конце концов. Ты мне, кстати, даже предложение ещё не сделал! На Сынмина будто выливают сверху ведро ледяной воды. Он смотрит на обиженно поджавшую губы Вонён и не понимает, куда делась та любовь, которая окутывала его вчера, как мягкое одеяло. Почему сейчас он смотрит на свою девушку и думает только о том, как бы сбежать отсюда и никогда не возвращаться? Почему ему на самом деле претит мысль узаконить их отношения, если он действительно любит так, как думает? — А смысл, когда ты уже всё решила? — грубо произносит Сынмин, сжимая зубы. — Я решила? — распахивает глаза Вонён, отталкиваясь от стены, и крепче сжимает полы пледа, чтобы тот не упал с неё. — Мы обговорили это вместе с тобой. — И я сказал, что не вижу смысла устраивать свадьбу сейчас, пока мы учимся. Да, у меня закончился один проект, но скоро будет ещё, а потом конкурсы, и для моей будущей карьеры это важно. Тем более свадьба — это финансово затратно, а я уже месяц не работаю, потому что выбрал видеться с тобой! — Почему ты говоришь об этом так, словно жалеешь?! — Я не жалею! — быстро выпаливает Сынмин, и в груди что-то надрывно трескается. — Я говорю как есть. — Сынмин! — срывается в крик Вонён и яростно топает ногой. — Почему ты так против нашей свадьбы? Разве люди, которые любят друг друга, не должны хотеть стать мужем и женой? Создать семью и жить вместе? — И что это будет за жизнь? Ты здесь, я в общежитии, пока не закончится учёба. Я не понимаю, почему ты так торопишься?! — Потому что я не знаю, что ещё сделать, чтобы ты перестал быть со мной таким холодным! — отчаянно кричит Вонён, по её красным от злости щекам текут слёзы. — Я не понимаю: это расстояние или ты действительно меня разлюбил! Я хочу семью! С тобой! Хочу, чтобы мы любили друг друг как прежде! Каждое произнесённое слово впивается в сердце Сынмина остроконечной стрелой, груз на плечах становится тяжелее. Наверное, ему стоит подойти, обнять Вонён, погладить по голове и сказать, что всё хорошо, и он по-прежнему её сильно любит, а для этого не стоит жениться. Но вместо этого он срывает с крючка свою куртку и бросает холодно и жёстко перед тем, как выйти за дверь: — Боюсь, что штамп в паспорте не сделает нашу любовь сильнее. Всю дорогу до общежития Сынмин изводит себя мыслями о сказанном. Надо было смолчать и утешить Вонён, надо было сказать, что он всё ещё её любит. Не стоило делать ей больно этими словами, она не заслужила. Сынмин пишет ей короткое: «прости, что был груб» на крыльце общежития, но Вонён, прочитав, не отвечает, и, кажется, имеет на это право. Феликса в комнате нет: его кровать аккуратно заправлена, в воздухе витает тонкий запах его парфюма. Сынмин быстро переодевается, берёт сумку с формой, рюкзак, перед выходом проверяет уведомления на телефоне — ничего нет — и выбегает в коридор. До пар десять минут, и ему придётся бежать изо всех сил, чтобы успеть.

***

В планы Сынмина не входило поддерживать разговор с Чаном, но тот словно действительно обладал магией расположить к себе любого, даже такого взвинченного утренней ссорой, злого и грубого человека, как Сынмин. Они пересекаются в столовой. Чан сам подходит и кладёт перед ним знакомую тетрадь, садясь рядом. — Привет. Извини, что прихватил. — Не страшно. Спасибо, что вернул. Сынмин был уверен, что на этом разговор закончится. Чан встанет и уйдёт, а он сам продолжит писать сообщения с извинениями Вонён, не решаясь позвонить. Прямого разговора, требующего от него ответов здесь и сейчас, он не переживёт, тем более что может снова сболтнуть лишнее. — Ты с утра какой-то заполошный. Что-то случилось? — с обезоруживающей мягкостью спрашивает Чан, и Сынмин поднимает на него взгляд, всматриваясь так, будто увидел впервые. На языке вертится грубость типа «не твоё дело», что, впрочем, истинная правда — это не его дело, но Сынмин уже сегодня нагрубил важному для него человеку, грубить второму — не важному, конечно, но всё равно человеку, — не хотелось. Перед тем, как ответить и заблокировать экран телефона, Сынмин проверяет мессенджер в последний раз. Сообщений от Вонён нет. — С девушкой поссорился и чуть не опоздал. По-моему, веская причина, чтобы быть не в духе. С подноса на него смотрят миска с рисом и карри, немного кимчи, кукурузное желе. К горлу поднимается тошнота. — Веская, — серьёзно соглашается Чан. Подняв на него взгляд, Сынмин вдруг замечает пару колец в мочке левого уха. Они были всегда или появились только сейчас? Впрочем, Чану идёт. — Ссоры бывают у всех, главное, потом поговорить и найти компромисс. — Я… — Сынмин отталкивает поднос, упирается локтями в стол, а в ладонях прячет лицо. Голова изнутри будто набита гвоздями, стремящимся продырявить ему череп. — Боюсь, что мы не достигнем компромисса, потому что хотим разных вещей. — Всё очень серьёзно? — мягкость в голосе Чана меняется на твёрдость и искреннее участие. Странно слышать такое от человека, с которым пусть и провёл целый месяц за совместным проектом, но дальше разговоров про десерты вы не заходили. Они даже стандартных вопросов про «почему решил стать кондитером?» друг другу не задали. А сейчас Сынмин делится с ним важной частью своей жизни, которую даже Феликсу доверил в своё время не сразу. — Вонён хочет сыграть в этом году свадьбу, а я нет. Не знаю, какой компромисс здесь можно найти. — Тебя смущает, что в этом году? Я всё же думаю, что можно договориться и перенести на другое время. Ну… не в следующем же месяце вы собрались жениться. — Третьего октября, — стонет Сынмин в ладони и резко их отнимает от лица, выпрямляясь. Пристальный мягкий взгляд Чана что-то переворачивает у него внутри, будто открывает давно закрытую дверь, за которой таится всё самое тёмное, что есть в Сынмине. Его выворачивает словами: — Вонён со своей мамой согласовали эту дату у гадалки, которая уверена, что это лучшая дата для нашего бракосочетания и больше такой не будет. А я не хочу эту чёртову свадьбу, ни в этом году, ни в следующем, и вообще не уверен, что захочу. Меня бесит, что она не учитывает моё мнение, и когда я привожу ей аргументы, что мы ещё учимся, что у меня нет стабильного заработка, чтобы нас обеспечивать, она их за аргументы вообще не считает. Как и не считает мою будущую профессию чем-то серьёзным, постоянно мне напоминая, что её медицинское образование намного важнее моего. Я думал, что раз я выразил сомнения по этому поводу, то она поймёт, что я не планирую жениться, но вчера она практически поставила меня перед фактом, что свадьба будет, что надо уже готовиться, и… блядь… я не понимаю! Охвативший его приступ ярости находит выход через ладони, звонко ударившие по столу. На них оглядываются, но Сынмину всё равно. Как же его всё достало. Достало чему-то вечно соответствовать, скрывать свои чувства, казаться нормальным, подгоняться под рамки общества, не учитывающего его желания. Он всё время живёт, притворяясь лучшей версией себя. Подняв взгляд, он на мгновение тонет в темно-ореховой теплоте глаз Чана, выражающих такое количество невербальной поддержки, что Сынмину становится снова тошно. От Вонён он даже вот такого взгляда никогда не был удостоен, не то что каких-то слов или действий. А Чан ему даже не друг. Просто слушатель, которому не повезло напороться на человека с заложенной внутри бомбой разрозненных чувств. Сынмин ждёт, что сейчас его ткнут носом в то, как он не прав, и что девушкам нужно уступать — они мягче, нежнее и чувственнее — или ещё какую-нибудь такую обычную ересь. Но Чан его удивляет. — А у меня третьего октября день рождения, — со слегка застенчивой улыбкой произносит он, теребя серьги в ухе. Из Сынмина будто выдавливают все чувства разом. Если изо всех сил надавить на кондитерский мешок, от такого давления он лопнет, и весь крем вывалится наружу, забрызгав собой всё пространство. Сынмин — тот самый мешок. И он лопнул.