Мне (не)комфортно

***

С самолёта Сынмина встречает румяный то ли от жары, то ли от накативших от долгой разлуки чувств Феликс. Пока они едут по улицам только просыпающегося Сиднея, Сынмин крутит головой и жадно впивается взглядом в здания, парки, редких людей. Всё для него ново и необычно. Особенно жара. — Открытие через полчаса, как раз успеем, — оповещает Феликс, сворачивая с центрального проспекта на тихую улицу. Сынмин кивает. Трепет от предстоящего сюрприза крутит ему кишки, повышает пульс и заставляет потеть ладони. Он не сказал Чану, что прилетает, впервые за их отношения обманув. Сказал, что уедет на выходные к отцу, а сам оказался здесь — не без помощи Феликса, который помог купить билет, помог разобраться с документами и встретил в аэропорту. С окончания университета прошло два года, с Чаном он встречался три, и полтора из них — на расстоянии. Чан, как и планировал, улетел в Австралию, а Сынмин остался в Корее, потому что ему предложили хорошее место, и он не хотел от него отказываться. Чан старался прилетать на неделю раз в квартал, но с открытием своей кондитерской это не всегда удавалось — некоторые дела он не мог переложить ни на кого, кроме себя. Феликс тормозит у знакомой Сынмину вывески и выключает зажигание. — Тебе повезло, что у меня есть ключ и я знаю, как вырубить сигнализацию, — подмигивает он и доказывает свою привилегированность, деловито открывая дверь и вводя код на панели. — Хорошо, что я часто что-то забываю и могу приехать с утра, иначе Крис бы точно что-то заподозрил, увидев оповещение о снятии сигналки. Останешься тут, да? Мне надо к себе бежать. Сынмин кивает, а Феликс, взлохматив ему волосы и прихватив пару противней из цеха, убегает. Насколько Сынмину известно, его пекарня, открытая на пару с Чанбином, переехавшим в Австралию вслед за любимым, находится в трёх зданиях от этого места, а значит, бежать недалеко. Прикрыв глаза, он вдыхает запах — сладко. Пахнет испечёнными бисквитами, шоколадом, цитрусовыми и немного кофе. Это странно — стоять сейчас посреди места, которое до этого видел лишь на дизайн-проектах, когда помогал выбирать цвет стен, марку оборудования, вид витрин, мебель, согласовать расположение столиков и логотип. Он всё это видел лишь на картинках, фотографиях или видео, а теперь стоит посреди всего этого кондитерского безумства и не верит своим глазам, что место реально. Его здесь не было, но он знает, какие были проблемы при подключении витрин. Он знает, как долго Чан не мог подключить светильники над столиками, как коротнула проводка и чуть всё не сгорело. Он знает, как цеховой холодильник не хотел влезать в дверь и его затаскивали через окно, которое пришлось разобрать, а потом собрать. Знает, как долго Чан искал дизайнера для входной группы. Знает, как Чан лично работал с светодиодной лентой, делая вывеску, как порезался, из-за чего долго светил в кадре перемотанным большим пальцем. Знает, как много времени понадобилось на отработки позиций и придумывание собственных десертов. Знает, как нанимался персонал, а некоторые резюме даже просматривал лично. Знает, как много Чан вложил в это место души и любви. Здесь буквально всё пропитано и сделано Чаном. Сынмин чувствует себя дома. Не в своей сеульской квартире. А здесь — в незнакомо знакомом месте. — Феликс, ты опять что-то забыл? Я отберу у тебя ключи! Сынмин резко поворачивается, услышав звук дверного колокольчика, и замирает на месте, когда видит преувеличенно сердитого Чана, входящего внутрь. Чан замечает его через мгновение и тоже замирает, забавно открыв рот. Они не виделись сколько? Четыре месяца где-то. Сынмин уезжал в командировки, у Чана случились проблемы с кондитерской, и никто не смог вырваться. Переписывались, перезванивались, общались по видео. И сейчас, глядя на немного сонного и опухшего Чана, Сынмин вдруг осознаёт, насколько сильно соскучился. До ёкнувшего сердца, до дрогнувших коленок, до щекотливого волнения в груди. Долгая разлука утомляет, когда вы любите друг друга сильнее жизни. Когда-то Сынмин считал, что любовь на расстоянии — это миф и красивая история для романтических дорам. А теперь он сам живёт в этой дораме. Отмерев, Чан подлетает к нему и крепко сжимает в объятиях, прижимаясь носом к шее и делая вдох. Кожа предательски покрывается мурашками. Казалось бы, давно уже пора привыкнуть, но каждый раз как первый — до сильного трепета. — Как ты?.. Почему… Кто… Феликс! — отвечает Чан сам себе на вопрос и громко цокает. — Не тебе же писать! Иначе какой это будет сюрприз?! — Сынмин, я старый, и у меня слабое сердце! Я могу не пережить такие сюрпризы. — Для секса у тебя тоже слабое сердце? — щурится Сынмин. Чан давится воздухом и возмущённо поджимает губы, на которых Сынмин оставляет лёгкий чмок, а потом треплет Чана по щеке — мягкой, нежной, родной. — Ладно, показывай уже своё детище. Вы лари морозильные в итоге заменили? А весы? Ещё говорил, что миксеры начали барахлить? — перечисляет Сынмин, идя вперёд. Ему в целом не нужна экскурсия, он и так, благодаря сотни раз переделанным планам и чертежам, знает, где что находится. Он останавливается у дверей цеха, оборачивается и, подмигнув идущему за ним Чану, лукаво добавляет: — Ах да, и забыл. С днём рождения. Они оба смеются, а затем Чан толкает его внутрь, чтобы показать своё детище и дать пощупать буквально всё — от духовки до кисточек для декора. Сынмин слушает его внимательно, отмечая дикий энтузиазм и то, как горят у Чана глаза — точно так же, как при взгляде на него. Как всё же любопытна жизнь. Всего четыре года назад на третье октября у Сынмина была назначена свадьба, и он мог связать себя узами с девушкой, которую к тому моменту разлюбил. А сейчас он стоит посреди кондитерской, расположенной в другой стране и на другом материке, и смотрит, как его парень (а в скором будущем, когда Сынмин переберётся в Австралию, и муж), владелец этой самой кондитерской, увлечённо рассказывает про крепкие, но лёгкие противни и заменённые жироулавливатели. — Когда у вас смена начинается? — интересуется Сынмин, когда они выходят со склада, организованного с максимальной педантичностью и рациональностью. — Через, — Чан сверяется с часами на запястье, — пятнадцать минут начнут приходить кондитеры. Через два часа откроется сама кондитерская. — Отлично. Мне хватит пяти минут, — самоуверенно произносит Сынмин, хватает Чана за футболку и тянет в комнату для персонала. Конечно, сидя в самолёте, он иначе представлял себе их встречу. В его мечтах они пылко бросались друг другу в объятия, тонули в поцелуях, а потом рвали одежду и безудержно трахались на всех доступных горизонтальных плоскостях. Возможно, Сынмин пересмотрел тех самых романтических дорам одинокими вечерами. Возможно, он слишком соскучился по Чану: по его объятиям, поцелуям, хрипам и сильным рукам. В реальности же страстный пыл рассеялся под тяжестью обрушившейся тоски. Какой к чёрту секс, дайте Сынмину просто обнять этого невозможного человека, который в их переписке только и успевал шутить про члены и дразнить своими полуобнажёнными фотографиями. — Я не уверен… они могут прийти раньше, — сбивчиво бормочет Чан, опираясь спиной о чей-то металлический шкафчик. — Подождут, значит, — сухо бросает Сынмин, чиркает молнией на чужих штанах, спуская их вместе с бельём, и падает на колени. Во рту в неимоверных количествах собирается слюна, а от вида дрожащего от возбуждения Чана становится слишком хорошо. Сынмин ждал долгих четыре месяца, и пусть с самоконтролем у него обычно дела обстояли получше, но сейчас он весь испарился — австралийское солнце выжгло из Сынмина всё терпение. Зато он точен как никогда. Ему действительно хватает пяти минут, чтобы довести Чана до разрядки, довольно и сыто облизнуться, а потом ещё и оставить с десяток поцелуев на лобке, обмякшем члене и животе, пока поплывший от оргазма Чан пытается отдышаться. — Я тоже хочу, — облизнув губы, шепчет он. — У тебя скоро персонал придёт, — насмешливо выгнув бровь, напоминает Сынмин, вставая на ноги. И в следующую секунду они меняются местами, и вот уже Чан перед ним на коленях, а Сынмин упирается затылком в металлическую дверцу и кусает губы. — Мне хватит двух минут, — самоуверенно — так же, как и Сынмин пятью минутами ранее — заявляет Чан. И это чистейшая правда, потому что противостоять губам, языку и горячему рту Чана Сынмин вообще никогда не в силах. Особенно когда Чан намеренно направляет головку его члена не в горло, а за щёку, из-за чего та сильно топорщится. Для Сынмина видеть, как его член выпирает из этих подёрнутых румянцем щёк, что-то сродни дополнительной стимуляции, приближающей разрядку за мгновения. Сынмин всегда утешает себя тем, что это просто Чан такой опытный, а не Сынмин перед ним такой слабый. Вытерев губы, Чан довольно улыбается и поднимается на ноги. Они суетливо заправляются. — Кто первый приходит? — интересуется Сынмин. — Обычно Чонин. Он тут недалеко живёт. — О, кстати, как у вас вчера смена прошла? Ты вечером не рассказал. Неужели всё хорошо? — Ну, — Чан мнётся, тяжело вздыхая. — Он перевернул противень с наполненными шу на пол. — Боже, — Сынмин закатывает глаза и хмыкает. — Я так и думал, что что-то должно было произойти. Всё ещё осуждаю твоё решение взять его на работу. — Он не хотел оставаться в кондитерской отца и семейном бизнесе в принципе, ты же знаешь. — Конечно, потому что там он уже испортил всё, что мог, и те были рады от него избавиться. Мало тебе про него Хёнджин наныл в своё время? Сколько от него убытков? Сынмин притягивает Чана к себе за петлю ремня, чтобы помочь заправить футболку за пояс и заодно немного пощупать мягкие бока. — Он не так уж плох, — защищает своего работника Чан, поджимая губы. — Эта ваша гейская солидарность выйдет тебе когда-нибудь боком, — замечает Сынмин, делая шаг назад. — «Ваша»? — давится воздухом Чан, вскидывая брови. — Сынмин, мы буквально только что друг другу обоюдно отсосали. — Предпочитаю не относить себя к каким-то категориям. Я выше этого, — вскидывает подбородок Сынмин. — Да, и любишь сосать мой член, — усмехается Чан и, прежде чем Сынмин возмутится — на чистейшую по сути правду, притягивает его к себе для поцелуя. Чонин действительно приходит первым, за ним подтягиваются ещё две девушки, и Чан с лёгкой душой оставляет на них цех, чтобы отлучиться на час и отвезти Сынмина домой. Сначала тот думал остаться в кондитерской до конца дня, но ночной перелёт, а до этого бессонная ночь в ожидании этого перелёта высосали из него все силы и он мечтал о подушке, кровати и одеяле. Чан уезжает почти сразу, оставляя его осматриваться в квартире, которую до этого видел лишь по видеосвязи. Кровать манит своей мягкостью, и, приняв душ, Сынмин поддаётся её провокационным плюшевым изгибам и ложится спать, предварительно задёрнув шторы. Но стоит голове коснуться подушки, как сонливое томление вдруг его отпускает, он ворочается с боку на бок, зарывается носом в наволочку, вдыхая знакомый запах, и чуть скулит, разочарованный, что нельзя вытащить Чана с работы прямо сейчас, чтобы заняться полезным и приятным делом. Тело томно содрогается от предвкушения, потому что вечером, как только Чан вернётся домой, Сынмин возьмёт своё. Точнее, он надеется, что брать будут его — желательно, долго и качественно, чтобы искоренить скверное ощущение недотраха, преследовавшее его последний месяц. Вновь перекатившись на другой бок и подложив под голову согнутую руку, Сынмин вдруг вспоминает их первые разы, произошедшие ещё когда они жили в общежитии. Мысль быть снизу вселяла в него ужас, поэтому Чан предложил не бросаться вот так в огонь и попробовать привычным для Сынмина способом, где он актив. Но Сынмин тогда очень сильно перенервничал, и когда пальцы нужно было заменить членом, вдруг испугался, что не справится. Он смотрел на млеющего, изнывающего от желания Чана, на его подрагивающие ягодицы, на пошедшие от агрессивных поцелуев пятнами плечи, и думал, что не справится — не сможет дать ему то удовольствие, которое тот заслуживает. Сынмин так загнался, что возбуждение как рукой сняло. Он почти подорвался с кровати, чтобы трусливо сбежать и не видеть в любимых глазах разочарование, но Чан, вовремя почуяв перемену его настроения, перехватил его и подмял под себя, сказав, что в том, что он испугался, нет ничего постыдного, и что он не считает, что раз у Сынмина не получилось, то тот его не хочет. И подкрепил свои слова горячими поцелуями. Успокоились, пережили этот момент, удовлетворяя друг друга взаимной мастурбацией или минетом. А потом всё случилось на новогодних каникулах, когда они уехали к Сынмину домой, чтобы отметить праздник и заодно рассказать отцу об отношениях. У Сынмина даже сейчас сжимается сердце от воспоминания о том напряжённом во всех смыслах вечере. А лицо отца, за мгновения меняющееся с добродушного и приветливого сначала на растерянное, а потом на жёсткое и отстранённое, до сих пор иногда появляется у него в кошмарах. Сынмин тогда так впился пальцами в бедро Чана, что мог сломать — или пальцы, или бедро, или всё вместе. Его трясло, как трясёт стол, если работающий миксер неправильно установлен. Атмосфера душила. Отец тогда молча встал, достал из шкафа несколько бутылок домашнего крепкого соджу и первую выпил сам под пылкий монолог Сынмина о том, что это не дурная прихоть, и он Чана любит так, как папа когда-то любил маму. Чан сидел рядом, алея ушами, смущённо кашлял каждый раз, когда Сынмин повторял «люблю», и поглаживал его по колену, заземляя. Вторую бутылку отец разлил на две стопки, одну из которых протянул Чану, зная, что Сынмин настолько крепкое никогда не пил. Переглянувшись с Сынмином, Чан осторожно принял стопку, склонил голову в благодарность, и они выпили. Отец не кричал, не поносил Сынмина последними словами, не отрекался от него, но по неодобрительному взгляду, поджатым губам и дёргающимся будто в приступе брезгливости плечам, Сынмин сделал вывод, что его не приняли. Он понимал, что чуда не случится, хотя такая надежда и грела ему грудь всю дорогу до дома, но убедиться в этом в реальности было больно. — Это не дело одного ужина, — сказал Чан ещё до отъезда из Сеула. И Сынмин был с ним согласен. Тем не менее, когда соджу было выпито, а отца развезло так сильно, что он был не способен дойти до комнаты самостоятельно, и Сынмину и Чану пришлось подхватить его под мышки с двух сторон и донести до комнаты, он вдруг упёрся ногами в пол, обернулся на свёрнутый футон, вновь позаимствованный у соседей, и с грустью пробормотал: — Вы… вы же вместе спать будете… зря только ходил. Сынмина прошибло так, что ослабели руки, отец полетел вниз, но Чан вовремя успел подхватить его и дотащил до комнаты как раз тогда, когда Сынмин опомнился и примчался следом. Отправив Чана в душ, он помог отцу раздеться, уложил в кровать, накрыл одеялом и несколько раз крепко поцеловал в висок. Чан был прав. Это ебаный выбор. Он вернулся на кухню, быстро прибрал со стола, дождался, когда вернётся Чан, и юркнул в тёплые объятия душа, чтобы смыть напряжение и волнение. Когда он вышел, в комнате горел напольный ночник, а Чан лежал на кровати на боку под одеялом. — Тут всё пахнет тобой, — тихо простонал он будто бы с укором и потёрся носом о подушку, вышибая одним этим движением у Сынмина почву из-под ног. Сам Сынмин запаха не ощущал — пахло как обычно, его детской комнатой. Он подошёл к Чану ближе и нахмурился, увидев красные уши и щёки, по виску стекала капля пота, брови были странно заломлены, словно он терпел адскую боль. Сынмин приложил к его лбу ладонь. — Ты весь горишь! У тебя температура? — обеспокоенно запричитал он, чертыхаясь про себя. Немного наклонившись в сторону, Чан выпластал руку, на которой лежал, схватил Сынмина за футболку и рванул на себя, страстно, с затаённой угрозой и сбивчиво зашептав ему на ухо: — Если ты… в течение пяти минут не заменишь мои пальцы… своим членом, то у меня точно… поднимется температура. Сынмина прошибло второй раз. Но не леденящим страхом, а горячей волной бесконтрольного возбуждения, от которого подкосились ноги. — Ты… — выдохнул Сынмин, обалдело уставившись туда, где чужие бёдра были скрыты одеялом. Теперь, приглядевшись, он заметил странные колебания ткани и подавился воздухом. В висках оглушительно застучало, во рту пересохло так сильно, что было сложно глотать. — Я, — подтвердил Чан, с его губ сорвался тихий стон, сам он дёрнулся в сторону, выгибаясь. Сынмина будто кипятком ошпарило, а Чан плаксиво запричитал: — Это правда невозможно. Сначала слушать, как ты пылко защищаешь нас и говоришь, что любишь меня, чаще, чем за все наши отношения, а потом лежать в этой кровати… и, пиздец, тут так тобой пахнет, это просто ужас. А ещё твоя комната… она такая чистая, аккуратная, такая твоя. А ещё ты вернулся из душа такой влажный, красивый и аккуратно сложил вещи… это очень сексуально… ах. Сынмин горел. Его уши жгло от пылкости слов. На гортанном «ах» одеяло сильно качнулось — Чана выгнуло дугой. От осознания, что он прямо сейчас растягивал себя своими безумно красивыми пальцами, Сынмину поплохело. А мысль о том, что там, в конце коридора, спит отец, и нежелательно заниматься чем-то таким непотребным рядом с человеком, который ваши отношения ещё даже не одобрил, испарилась, будто её и не было. Чан открыл глаза, рассеянно уставившись на Сынмина — его взгляд плыл, ресницы трепетали. — Или это делаешь ты, или просто ляг, и я всё сделаю сам, но твой член должен оказаться сегодня во мне! И не дав Сынмину и секунды, чтобы придумать ответ, увлёк в поцелуй, вышибая последние адекватные мысли в его голове, обнажая до предела чувства и желание. Член твёрдо стоял ещё на фразе о пальцах. Сынмин, подхватив край одеяла, осторожно раскрыл лежащего под ним Чана… и к увиденной картине оказался не готов. Он уже видел, как Чан растягивал себя пальцами, но в прошлый раз его голова была занята сомнениями и страхом, которые не давали толком расслабиться, зато сейчас он наблюдал за развернувшийся картиной с открытым ртом, в котором собиралась слюна, и отчаянно бьющимся сердцем. Чан трахал себя и тихонько скулил. Сынмин готов был смотреть на это вечно, но Чан слишком в нём нуждался и отчаянно желал. А ещё он подготовился, указав подбородком на лежащие рядом с подушкой презерватив и смазку. У Сынмина дрожали руки, как у заядлого алкоголика, когда он раскатывал презерватив по члену. Да его и самого трясло такой крупной дрожью от едва сдерживаемого внутри желания обладать распластавшимся под ним отчаянно выстанывающим его имя мужчиной. Чан направил его сам. Сынмин осторожно толкнулся внутрь, закусив губу до крови, перед глазами всё плыло. — Ещё, — выдохнул Чан, запрокинув голову назад. Его выпирающий кадык манил оставить на себе поцелуи. Сынмин толкнулся дальше, умирая от чужого жара и тесноты. — Ещё! — попросил настойчивее Чан. Обмирая от страха сделать больно, Сынмин толкнулся ещё, и Чан зарычал как-то по-звериному дико. — Блядь, Сынмин! Тебе фонарём подсветить, или ты размер собственного члена забыл? До конца! И Сынмин одним движением вошёл до конца. Чана подбросило на кровати, он захрипел, замахал руками — Сынмин в ужасе остановился, подумав, что сделал что-то не так. И перед тем, как спрятать лицо в сгибе локтя, Чан отчаянно просипел: — Вытащи и сделай так снова. Удобнее перехватив Чана под коленями, Сынмин сделал, как было сказано, и чуть не заорал от восторга, увидев, как размотало под ним от удовольствия Чана, бормотавшего в свою руку безостановочное «ещё». И Сынмин давал ему это «ещё» новым толчком на каждое слово, Чан метался под ним, вскидывал бёдра навстречу, его блестящий в свете ночника от выделений член дёргался от рывков. Сынмин захлёбывался восхищением и новыми ощущениями, которые дарила ему эта близость — они были ярче и сильнее, чем от простой дрочки. Сынмин и тогда чувствовал свою власть над этим мускулистым телом, но сейчас он ей упивался, ему нравилось то, как сильный, уверенный, мужественный Чан превращался под ним в бесформенную, липкую от пота и похоти лужу и просил ещё. Нуждался в Сынмине. Приноровившись, Сынмин больше не вслушивался в просьбы, которые перестали походить на связные слова, а скорее превратились в мычание, и управлял сам. В какой-то момент, устав, он замедлился, чтобы удобнее перехватить ноги и коротко передохнуть, но Чан, отняв руку от лица, потянул его на себя, захныкал жалобно и засучил ногами в просьбе продолжать. Боковым зрением Сынмин заметил красные отметины зубов на руке, которой Чан всё это время прикрывал себе лицо, и перед глазами потемнело. Обычно очень громкий, сейчас Чан сдерживался изо всех сил, чтобы не разбудить отца. Впрочем, Сынмин был уверен, что после такого количества выпитого алкоголя тот не проснётся. Чан притянул его за шею — они столкнулись влажными лбами — и вскинул бёдра. Зажатый между ними Сынмин подался навстречу. Грузное совместное дыхание, прерываемое тихими стонами Чана и бесстыже громкими шлепками тел, опаляло их лица. — Сильнее…. пожалуйста… сильнее, — продолжал хныкать Чан, отпустив его шею и вцепившись пальцами в простынь до белых костяшек. Едва не упав на него, Сынмин вовремя перенес вес на руки, упёртые по обе стороны от широких плеч, и вбивался в горячее податливое тело со всей страстью, на которую был способен. Возбуждение бурлило в нём медовой карамелью, в которую бахнули ложку соды, и она запузырилась не хуже ведьминского зелья. Сынмин кончил первым, но практически этого не заметил, кроме мелькнувшей перед глазами яркой вспышки и содрогнувшегося крупной волной тела, потому что больше был сосредоточен на чужом наслаждении. Помня, как Чан любит ласку, он покрывал поцелуями его шею, плечи, грудь, прикусывал соски. И в кульминационный момент, когда Чан, задрожав всем телом, вытянулся в струну и будто бы замер, вцепившись пальцами в Сынминовы предплечья, Сынмин, перетащив вес тела на одну руку, второй коснулся его набухшего члена, который в тот же момент под аккомпанемент громкого протяжного стона обжёг его живот спермой. Чан обмяк мгновенно, а Сынмин, максимально обессиленный, тут же упал на него следом. В ушах звенело, перед глазами всё расплывалось, по телу разливалась нега. Они шумно дышали, пытаясь привести дыхания в норму, а когда Сынмин попробовал пошевелиться, чтобы освободить Чана от себя и своей тяжести, тот притянул его обратно, запальчиво бормоча на ухо: — Нет! Побудь ещё во мне. Если бы только Сынмин так сильно не устал, то этой короткой фразы хватило бы, чтобы завести его снова, а так она спустилась вдоль позвоночника веером прохладных мурашек. Они бы так и заснули: обессиленные, разомлевшие и уставшие, но Сынмин, несмотря на недовольный скулёж, всё же аккуратно и с бесстыже громким хлюпом вытащил член, обалдело уставившись на красное кольцо мышц, сжимающееся вокруг образовавшейся пустоты, будто бы в ожидании, когда туда снова что-то поместят, и испытал новый вид острого незнакомого возбуждения. До римминга они затем дошли чуть позже. Сразу после, как Сынмин позволил Чану себя выебать. Именно так. Сынмин стонет громко и протяжно, переворачиваясь на другой бок и ладонью накрывая оживший от чувственных воспоминаний член. Ему бы сейчас Чана сюда, и они бы повторили тот их первый опыт. И второй первый опыт тоже. Сынмин думал, что вообще никогда не решится дать себя трахнуть, даже несмотря на то, как ломало Чана от наслаждения всякий раз, когда он его брал. А потом, во время одного из разговоров с Феликсом, тот вдруг выдал, что как же хорошо, что он тогда послушался Чанбина и решил побыть снизу, иначе бы лишил себя такого охуенного наслаждения. И почему-то эта вскользь произнесённая откровенность проняла Сынмина до глубины души, поэтому вечером он едва дождался Чана с подработки и прямым текстом попросил себя выебать. Тот смерил его взглядом «У тебя температура?», а потом сказал что-то вроде: «Тебе надо помыться». Мылись они вместе. Сынмин утащил Чана с собой и беспрекословно выполнял все его требования. — Теперь тебе надо растянуть себя. — Как? — Пальцами. — Твоими? — Ну… кхм. Можешь и моими, конечно, но лучше тебе попробовать сначала самому. — Хочу, чтобы это сделал ты. Ощущение в себе чужих пальцев, которые пытались его растянуть, для Сынмина было самым унизительным действом на свете. По крайней мере, на тот момент. А потом, когда в комнате Чан со всей присущей ему осторожностью и любовью доказал, как офигенно чувствовать себя наполненным и будто бы разлетающимся на куски от острого неизвестного ранее наслаждения, Сынмин в корне поменял своё мнение и теперь всё чаще был снизу. Горько вздохнув, Сынмин сжимается в клубочек, откатившись на ту сторону постели, где спит Чан, и, обессиленный не только перелетом, но и активными воспоминаниями, быстро засыпает. Проснувшись ближе к вечеру, он переодевается в тот самый подаренный Чаном китель, дожидается окончания смены, заказывает через Феликса такси к кондитерской и приезжает туда ровно тогда, когда за последним сотрудником закрывается дверь. Чан всегда приходил раньше всех и уходил позже всех. А Сынмин очень хотел воплотить одно их общее желание, до которого они так и не дошли в студенческое время. Чана он находит в цеху, накрывающим полотенцем остывающие бисквиты, и, подперев плечом косяк, ждёт, когда его заметят, сам бесстыдно скользя взглядом по подтянутой фигуре. За всё время их отношений Сынмин ещё ни разу не пожалел о своём решении остаться с Чаном, он влюблялся в него всё глубже с каждой их встречей после долгой разлуки и, как бы сладко это ни звучало, растворялся в нём всё сильнее и сильнее. То, что отец в конце концов принял их, стало для Сынмина чем-то вроде окончательного подтверждения, что он всё делает правильно. И сейчас, глядя на то, как лучший мужчина на свете любовно накрывает формы с бисквитами, Сынмин благодарит себя за смелость сделать выбор. Чан замечает его через пару минут, и его брови удивлённо ползут вверх — Я думал, мы встретимся дома. — Ага, — пожимает плечами Сынмин, проходя внутрь. — Но я тут подумал, что у тебя день рождения, и мне пора бы уже исполнить одно твоё старое желание. — Какое? — недоумённо спрашивает Чан, взглядом хищника наблюдая за его перемещениями. Сынмин останавливается у последнего широкого стола, приставленного к стене, опирается о его край поясницей и, сощурив глаза, напоминает: — Снять с меня китель и взять на студенческой кухне. Прости, студенческой кухни нет, но китель, я и пробка в моей заднице, ждущая, когда её вынут, есть. Пойдёт? Чан торопеет на мгновение, не мигая, сканирует Сынмина взглядом, будто проверяя на правдивость сказанного, а затем расплывается в плотоядной улыбке — в глазах появляется опасный блеск предвкушения — и делает шаг вперёд. — Пойдёт.

***