Мне (не)комфортно

***

Ещё никогда настолько противоречивые чувства не превращали Сынмина в избитую собаку. С одной стороны, он ждал окончания стажировки как небесной манны, с другой стороны, это означало, что Сынмин вернётся к себе в комнату, и плюсом приближало встречу Чана со своим другом. Но он не думал, что она произойдёт настолько быстро. Последний день стажировки наступает стремительно. Вернувшийся со своей смены Сынмин преданно ждёт Чана в комнате, чтобы отпраздновать это событие. Он купил его любимую еду и противный травяной сбор, который тот пьёт для тонуса. Но Чан не писал, не звонил, а смена меж тем полтора часа как закончилась. Сынмин готовится к худшему и пишет сам. Чан отвечает через полчаса. Чан: Я в кафе с Минги. Извини, забыл предупредить. Чан: Он подловил меня у дверей ресторана. Чан: Я недолго. Вернусь часа через два. Недолго. Через два часа. И плюс полтора часа, которые уже прошли. Сынмин чудом не кидает телефон в стену, хотя вспыхнувшее желание это сделать очень сильное. Он мечется по комнате разъярённым зверем и, чтобы хоть как-то успокоиться, складывает свои вещи для переезда. Где-то на краю опалённого ревностью сознания возникает мысль уйти сразу же, не дожидаясь, номер телефона Чана добавить в чёрный список и уехать до конца лета к отцу, устроив тем самым себе разгрузочный месяц. Частью адекватного сознания он понимает, что его поведение слишком эгоистично и попахивает откровенной истерикой. Боже, как же всё спокойно было с Вонён и как неспокойно с Чаном: Сынмина будто швыряет с одного борта лодки на другой, как при шторме. Сынмин остаётся в комнате, сидит нахохлившейся сердитой совой на кровати и пялит в стену, в уме создавая варианты исхода недосвидания Чана с другом — один хуже другого. Дверь в комнату открывается через час и сорок минут, являя взору жизнерадостного Чана, который с облегчённым вздохом бросает огромный рюкзак себе под ноги и снимает обувь носком о пятку. — С возвраще… — сдерживая грубый тон, приветствует Сынмин, обрываясь на полуслове, когда видит, как сильно горят красным чужие губы. Так, словно их перед прощанием целовали минут десять не переставая. Впервые Сынмин чувствует совсем не выдуманный нож, который вспарывает ему спину. Чан облизывается и улыбается, распахнув руки для объятий. — Хэй! Я свободен! Желание броситься в объятия настолько же велико, как сбежать отсюда и никогда не возвращаться. Сынмин поддаётся второму: молча сгребает свой рюкзак и два пакета и агрессивно топает в сторону двери, грубо отодвигая Чана плечом. — Поздравляю. — У тебя что-то случилось? — радость в голосе сменяется тревогой. Сынмин чувствует прикосновение к плечу и хочет сломать ему руку. «Случилось. Ты случился и твой мерзкий друг. А ещё моя влюблённость в тебя и твоя просьба не переходить границу дружеских отношений» — вертится в голове Сынмина, пока он пытается попасть в разбегающиеся шлёпки. Это злит сильнее. — О, ты приготовил ужин… — Но ты уже поел, поэтому можешь выкинуть в мусорку! — саркастично гаркает Сынмин, когда удаётся попасть в оба шлёпка. Он оборачивается на прощание, принимая воинственный вид и крепче сжимая лямку рюкзака. — Поздравляю с окончанием стажировки у мудака. Будь… Заготовленная речь обрывается на середине. Чан накидывается на него с объятиями, крепко прижимает к себе, ладонями скользя между спиной и рюкзаком, прячет лицо в изгибе его шеи. Сердце, больно дёрнувшись, стремительно падает вниз. Сынмин неуклюже замирает, не решаясь обнять в ответ. — Спасибо, — тихо шепчет Чан, рождая очаг мурашек. Кожа горит от прикосновений его губ. — Спасибо, что помогал, что поддерживал, готовил есть. Спасибо, что был рядом. Извини, что не сказал тебе с самого начала. Вслед за сердцем вниз устремляется вообще всё, коленки, содрогнувшись, подкашиваются. «Спасибо за всё, но на свидание я сходил с другим» — договаривает в своей голове Сынмин, и становится до дикого больно. Но в то же время он понимает, что этот Минги будет хорошей парой Чану: уже определился с тем, что гей, и не будет давать ложных надежд, пережил аналогичную ситуацию на работе, симпатичный и харизматичный. Сынмин с силой закусывает губу. — Не за что. Я же друг, а друзья должны помогать. Голос серый и безликий, механический и отстранённый, будто кто-то говорит за него. Чан, видимо, тоже чувствует эту странность и отстраняется, чтобы заглянуть в лицо. Сынмин тут же отворачивается. Он не выдержит ещё и зрительного контакта — разрыдается или ударит. — У тебя всё хорошо? — с беспокойством уточняет Чан, ладонью поглаживая по спине, словно в попытке успокоить. — Весь дрожишь… И ты переезжаешь сейчас? — он трогает лямку рюкзака. — Я думал, что сегодня мы ещё поспим вместе… Чужое разочарование в голосе делает Сынмину хуже: оно даёт надежду, которую у него уже так болезненно отобрали. — Да. Твои мучения закончились. Выспишься завтра как следует. — Я высыпаюсь с тобой. Ой, — брякает Чан и, судя по испуганному «ой», брякает совершенно случайно и необдуманно. Сынмин чувствует себя плачущим безе. Когда неправильно приготовил белковую массу, в которой не до конца растворился сахар, и затем при сушке появляются трещины, через которые течёт сироп. Только из Сынмина течёт не сахарный сироп, а кровь. — И мы даже не поедим вместе? — делает Чан ещё одну попытку. Он беспомощно оглядывается на стол. — Я в кафе случайно заказал острое. Сжёг себе к чертям весь рот, но так и не поел толком. Губы наверняка до сих пор красные, — сокрушается он с тихим «йащ». На Сынмина будто выливают ведро ледяной воды. Он резко оборачивается, впиваясь взглядом в лицо напротив — Чан трогает губы пальцами и качает головой. От резкой вспышки счастья больно пульсирует левый висок. Рюкзак слетает с плеч сам собой и с оглушительным звуком падает на пол, Сынмин вылетает из шлёпок за миллисекунды, а в следующую обхватывает лицо Чана ладонями и находит своими губами его. Охвативший его восторг от обычного поцелуя схож с восторгом от создания нового десерта или дегустации чего-то вкусного. Он наполняет тело воздухом, создаёт ощущение невесомости, кружит голову. У Чана горячие — чересчур горячие — губы, сохранившие вкус съеденного рагу, а ещё безмерно мягкие, своей податливостью будящие ненасытного зверя внутри. — Сынмин, что ты… — оторвавшись, чтобы вдохнуть, начинает обалдевший Чан. — Блядь, помолчи! С новой силой и грубым рыком Сынмин целует ещё раз, сбиваясь на короткие поцелуи вокруг губ, в нос, щёки, прикрытые веки, лоб, подбородок и возвращаясь к губам. Чан стонет ему в рот, рывком притягивая к себе за талию, сжимая до хруста в костях. Сынмин чувствует, как разгорается с каждым поцелуем чужое желание, и загорается сам. Вспыхивает, как спичка, как кусочек бумаги, поднесённый к пламени. Как долго он этого ждал. Мечтал. Думал. Фантазировал. Прикоснуться бы ещё раз вот так — недвусмысленно, с понятным им обоим мотивом, погладить нежную кожу, так быстро покрывшуюся мурашками, сойти с ума от чужой сверхчувствительности. Стать причиной этой сверхчувствительности. Он пихает Чана к столу у окна, сам снимает с него толстовку и футболку, чтобы осыпать поцелуями плечи, ключицы, грудь. Пахнет знакомыми запахами с кухни и немного потом. Сынмин практически опускается на колени — так удобнее целовать живот и прикусывать за рельеф. Чан от первого такого укуса дёргается и тянет за волосы наверх. — Сынмин, подожди… — запальчиво шепчет он, стараясь перевести дыхание. Его растрёпанный вид с лихорадочным румянцем лишь увеличивает возбуждение. — Пожалуйста… стой. Чан хнычет, когда Сынмин, не послушавшись, переключается вновь на шею, прикусывает кадык, посасывает мочку уха, ладонью скользит по боку, гладит поясницу и пробирается под пояс штанов, где властно сжимает сжимает одну из ягодиц до хриплого громкого стона — пальцы тонут в ней, как в упругом тесте для круассанов. — Боже, зачем?! — Чан впивается руками в его предплечья, чтобы оттолкнуть, но скорее наоборот притягивает к себе. Он практически уже сидит на столе, а Сынмин протискивается между его ног, не прекращая целовать, потому что как только он остановится, Чан найдёт сто оправданий для того, чтобы не продолжать. Оправданий разумных, рациональных, правильных, здоровых — но ни разу не отвечающих реальным желаниям обоих. — Не нужно… Я… Зачем ты это делаешь?! Всё же о силе чужой выдержки надо было подумать заранее. Чана, вероятно, отрезвляет лёгкий укус рядом с соском, потому что он вдруг, встрепенувшись, сильнее сжимает его предплечья и отодвигает от себя. Сынмин пытается вырваться, дёргается пойманной рыбкой, но хватка стальная — завтра будут синяки. На лице Чана мученическое выражение. Сынмин может только догадываться, что происходит в его голове. — Зачем? — со смешком переспрашивает Сынмин, облизывая губы. Ему смешно от того, как быстро прилипает взгляд Чана к его рту. Их обоих потряхивает. Сынмин срывается: — Наверное, потому что я тебя хочу?! Хочу тебя целовать, кусать, облизывать с ног до головы! Хочу тебя обнимать! Хочу раствориться в твоей силе. Хочу почувствовать тебя в себе, хочу сорвать под тобой голос, хочу любить тебя, пока не устану! С каждым произнесённым словом глаза Чана расширяются до невероятных размеров, его рот комично приоткрывается. Сынмин усмехается. Да, он возвращает те слова, который Чан когда-то сказал ему. Нагло пользуется, но только потому, что сейчас чувствует то же самое. То всепоглощающее, сжирающее без остатка чувство, которое вполне можно назвать любовью. После недолгой борьбы взглядами Чан сдаётся слишком быстро, позволяя увлечь себя в ещё один поцелуй. Череду поцелуев, потому что Сынмин не может насытиться и успокоиться, пока не покроет всю розовато-бледную кожу своими отметками. Чан двигается дальше, удобнее садясь на стол и обнимая Сынмина ногами, пока ладонями лезет под его джинсы, чтобы сжать в ответном жесте ягодицы. Сынмин стонет ему в рот, прогибаясь в пояснице. Они падают на кровать, Чан подминает его, забирая контроль себе, и Сынмин доверчиво к нему жмётся, прекрасно осознавая, что дальше ему не хватит опыта, а на одном жгучем желании далеко не уехать. А Чан будто издевается над ним, каждый раз доводя до пика и бросая за несколько секунд до разрядки: то надрачивая рукой, то трётся своим членом о его, то насаживаясь ртом. Оба жадные и голодные друг до друга. Они как вода и масло — несоединимые при обычных условиях, но стоит их создать, и получится гладкая, блестящая эмульсия — база для большинства десертов. Обоюдное дикое желание, жар тел, хриплые стоны и бессознательные бормотания на ухо — это то, что создаёт из них сейчас одно целое. Крепкое, устойчивое, стабильное. Сынмин за ночь умирает несколько раз. Его сердце трепыхается сродни попавшему в вентилятор духовки кусочку фольги. У Чана с поразительной скоростью меняется режим с нежного и ласкового до грубого и властного, словно он хочет за одну ночь взять от Сынмина всё. Но когда Сынмин хочет доставить ему ответное удовольствие, то Чан мягко отстраняет его и целует в висок, затем прижимаясь к нему лбом. — Ещё успеешь, — шепчет он с улыбкой в голосе, и Сынмин чувствует себя самым счастливым человеком на земле. Он жмётся к разморённому и часто дышащему от долгой активности Чану, прячет красное лицо на его груди, где уже проступили отметины от зубов, и думает о том, что, как он и предполагал, за этими сжимающими его, как самую большую драгоценность, руками очень безопасно.

***

Когда папа подарил ему планетарный миксер, тем самым признавая его жизненный выбор профессии, Сынмин действительно заснул, обнимая коробку, а наутро аккуратно распаковал, стараясь не повредить ни упаковку, ни детали, с восхищением рассмотрел своё сияющее отражение в блестящем металле чаши и быстро составил план, с чего он начнёт. Появление миксера расширило для него горизонты в готовке, можно было попробовать то, что раньше не мог, потому что был ограничен в оборудовании. Сначала он перепробовал все знакомые ему рецепты, переделывая граммовки под миксер и закармливая десертами всю округу (Вонён вечно крутила носом и отказывалась от манящей выпечки, чтобы не набрать лишних килограммов). А потом, когда его тетрадь с рецептами закончилась, он стал выискивать новые, читать книги, смотреть видео с кондитерами, которые делились своими драгоценными идеями. Если Сынмину что-то нравилось и приносило удовольствие, то он погружался в тему весь без остатка. Он горел, плавился в своей эйфории, дрожал лишь от мысли попробовать что-то новое. Удивительно, что такая пылкость не распространялась на отношения с Вонён. Сынмин всё же стыдился своего увлечения, а Вонён его редко в нём поддерживала. Зато сейчас эта пылкость полностью нашла выход в отношениях с Чаном. На следующее утро после горячей ночи Сынмин, выпластавшись из-под спящего Чана, идёт в свою комнату, где собирает оставшиеся вещи и переносит их в комнату Чана. Быстро убирается у себя: моет полы, протирает пыль с подоконника и полок шкафов, и, довольный своей работой, возвращается обратно, ставя в уме заметку после выходных сходить к распорядителю и сообщить о своём переезде. В комнате его ждёт проснувшийся Чан, с недоумением взирающий на гору сумок и коробок. Он выглядит растерянно и до удушливой щекотки мило. Он сидит растрепанным воробьём в кровати — одеяло удачно прикрывает пах и ноги, позволяя разглядеть каждую алую отметину на обнажённом торсе. Волосы по-дурацки примялись от подушки и торчали воинственным хохолком. Сынмин пытался его пригладить ещё перед тем, как ушёл, но потерпел неудачу. Щёки забавно раздувались, лицо в целом выглядело одутловато нелепым с этими ярко выделяющимися зацелованными пухлыми губами. Во взгляде сквозило непонимание: будто он встать встал, но проснуться забыл. — Если ты сейчас скажешь, что мы торопимся, то я тебе отгрызу нос, — мягко угрожает Сынмин, привлекая к себе внимание — чужой взгляд приобретает немного осмысленности. Жалко, конечно, будет этот нос. Он большой и красивый, а уж сколько ощущений дарит, когда его кончик ласково рисует линии на чувствительных местах. Сынмин на самом деле для себя всё решил ещё ночью, засыпая в крепких объятиях, от жара которых хотелось умереть — но умереть счастливым. Чан горячее противня из духовки, горячее только что вытащенного панеттоне, из которого при разломе идёт густой насыщенный пар, горячее любого из сиропов — карамельных, фруктовых, шоколадных. Сынмин плавится под ним, как плавится тонкий слой мусса, заливаемый тёплой глазурью, или как капля мороженого, сформированная горячей ложкой. Будь Чан десертом — Сынмин сожрал бы его без промедления. — Мне не нравится мой нос, — сонно бормочет Чан и хлопает ресницами, отчаянно зевая и потягиваясь. Сынмин не сразу находится с ответом, потому что залипает на том, как до одурения красиво перекатываются мышцы под бледной кожей, как сужается талия, как дёргаются и набухают соски. Он машинально облизывается, вспоминая их солоноватый вкус. — А мне нравится, и не хотелось бы его лишиться, — после долгой паузы отрезает Сынмин и, гордо запрокинув голову, идёт разбирать вещи. Окончательно проснувшись и умывшись, Чан помогает ему с расстановкой и вскользь произносит: — Надо будет дойти до госпожи Ким и попросить тебе матрас и постельное белье. — Зачем? — резко выпрямляется Сынмин, едва удерживая в руках с десяток кулинарных книг. Чан в замешательстве дёргает себя за мочку и чешет затылок. — Чтобы тебе было удобно спать. — Мне удобно спать с тобой, — безапелляционно заявляет Сынмин и скалится. — Даже не думай, что я буду спать на другой кровати. Он выставляет вперёд указательный палец и хмурит брови. Чан немного растерянным взглядом оглядывает его с ног до головы, гладит большим пальцем нижнюю губу и, очевидно, хочет что-то сказать, но сдаётся под воинственным решительным видом Сынмина и поднимает руки, мол, он ничего не имеет против.

***

Насколько Сынмин ценит честность и искренность по отношению к себе, настолько ему тяжело выражать эти чувства словами. Не проходит ни дня, чтобы он не поймал себя на мысли, что надо нормально поговорить с Чаном, надо очертить границы, надо доказать, что Сынмин серьёзен в своих намерениях и это не простая прихоть, а вполне себе глубокое, сформированное желание. Но всякий раз, когда у него открывается рот, чтобы что-то произнести, он конфузится и прячет глаза, попросту боясь, что Чан его отошьёт. Что Чан, как и всегда, прогнулся под его напором, но не захочет строить из этого что-то важное и серьёзное. А если к этой мысли добавить, что скоро он уедет в Австралию, то становится и вовсе горько. И раз Сынмин не может изъясняться словами, то нужно подкрепить чувства действиями. Поэтому с началом второго семестра его обучение увеличивается в разы: сначала он изучает кондитерское искусство, а в свободное время, когда Чан уходит на подработку или встречается с друзьями, переходит на порносайты, где оплатил себе пока месячную подписку, и набирается опыта. Наверное, было бы логичнее набираться его сразу на практике вместе с Чаном, но Сынмину немного стыдно и боязливо прослыть незрелым неумехой. Совсем как при поступлении в институт, когда он боялся, что с его начальными навыками его мало того, что не возьмут, так ещё и на смех подымут. Однако его взяли, и вроде бы это тот самый положительный опыт, на который стоит опираться. Но то институт — несомненно важная вещь в его жизни, а это Чан, который забрался так глубоко под кожу, что будет больно его потерять из-за своей неопытности. Все видео с еблей Сынмин тщательно сортирует, понимая, что ему до этого ещё далеко, да она будто бы его и не возбуждает. Зато все остальные красивые ролики с эстетичной картинкой и порой с толковыми рекомендациями смотрит чуть ли не круглосуточно. Бесит ещё тот факт, что Чан в ласке искушён, наверное, за его долгую гейскую жизнь с ним что только не делали. А что может Сынмин, внезапно обнаруживший у себя рвотный рефлекс, который не победить одним посасыванием банана? Как только его тогда с корн-догом не вывернуло? К Феликсу за советом не обратишься: что он, что Чанбин — оба неопытные, и им совершенно нормально блевать на члены друг друга, а Сынмину нельзя ударить в грязь лицом. Ну и желательно не прикусить ненароком Чану ничего, потому что у него красивый член, который ещё и может доставить ему удовольствие, о котором Сынмин пока предпочитает не думать. Он с такой педантичностью и страстью даже рецепты никогда не отрабатывал, как сейчас погружался в материал по сосанию, глотанию, сжиманию, подготовке и прочем. И в один из вечеров, когда он думает, что готов, внезапно теряется, оказавшись между ног обнажённого Чана и с ужасом взирая на безумно привлекательную розовую головку члена. До этого Чан не позволял с собой делать что-то помимо дрочки, наверное, давал Сынмину время привыкнуть к ощущению члена в руке. Зато сам не гнушался применять и руки, и язык, и губы, вознося своими ласками, по ощущениям, куда-то выше неба. Сынмину хотелось отплатить тем же, ну и, будем честны, в рот хотелось взять тоже. Эта мысль возникает в его голове за несколько дней до решительных действий. Но вся уверенность просеивается, как мука через сито, когда мечта становится реальностью. Уставший от активных ласк Чан позволяет поменяться с собой местами и ленно потягивается, пока Сынмин лихо устраивается между его ног и… замирает, вдруг почувствовав острую нехватку опыта. Взять сначала рукой? Или сразу насадиться ртом? Может, пару раз поцеловать? Он отчаянно пытался запомнить, как это делает Чан, но его мозговая активность падала в минус бесконечность, стоило пухлым губам обхватить его член. — Если ты не готов, не стоит, — мягко произносит Чан. Не запрещает, не закрывается, не отталкивает. Смотрит открыто, со смесью ласки и заботы, и совершенно не чувствует стеснения, что Сынмина очень подкупает. Он готов взглядом сожрать, обглодать каждый сантиметр подтянутого мускулистого тела. — Я готов! И я хочу! — с вызовом отвечает Сынмин, ласково поглаживая ладонью сильное бедро. Он колеблется от неуверенности. — Я пересмотрел кучу видео, чтобы понять, как это делать, но боюсь, что у меня не получится. Щёки обжигает стыдливым румянцем. Чан вдруг резко приподнимается на локтях. — Видео? — Да, — смущённо отвечает Сынмин, и от того, какой странной темнотой наливается чужой взгляд, ему становится не по себе. Вдоль позвоночника бегут холодные мурашки, и он решает зачем-то пояснить: — Я не смотрел на секс… ну пока. Только минет. Конечно, так красиво и глубоко у меня не получится… — Ты учился по видео на порносайтах? — грубо прерывает его Чан, в его голосе сквозят металлические нотки. Сынмин с ужасом замечает, как чужой член, дёрнувшись, немного обмякает, будто бы теряя возбуждение. — А где ещё? — растерянно огрызается Сынмин. — Сайта «Научим быть геем» с подробными инструкциями я не нашёл! — И поэтому вместо того, чтобы обратиться к человеку с опытом, ты пошёл смотреть постановочные ролики?! Сынмин, не всё, что там показывают, отражает действительность. А ещё это внушает неуверенность и искажает восприятие реального процесса. Металлические нотки в голосе Чана никуда не пропали, тон стал более нравоучительным, и в любой другой момент Сынмин бы уже взвился, уязвлённый тем, что старания не оценили по достоинству, но сейчас его сильно волнует другая проблема. Он кивает на опавший член. — Я… недостаточно тебя привлекаю? — Что? — переспрашивает Чан, растерянно моргая, и следит за взглядом. Его последующая усмешка дико ранит Сынминово достоинство. — Нет, меня не привлекает то, что вместо того, чтобы спросить у меня, ты смотрел порно с каким-то мужиками. Которые, скорее всего, блестят от излишков вылитого на себя масла и гладко выбриты во всех местах! — А мне нравится, — тихо замечает Сынмин, но не уточняет, что именно — слова застревают в сжавшемся от внезапной застенчивости горле. Он лишь укладывает ладонь на лобок Чана, играется пальцами с темным жёстким пушком и чуть скребет ногтями. Чана подбрасывает на кровати так, словно кто-то ударил по нему оголённым электрическим проводом. — Пообещай, — сбивчиво хрипит Чан, накрывая его ладонь своей и чуть сжимая. — Пообещай, что больше не будешь смотреть видео, а со всеми возникающими вопросами будешь сразу идти ко мне. Учиться на порно — плохая идея. Сразу после собственнических ноток в начале к концу фразы появляется горькая усмешка. Наверняка Чан уже прошёл этот путь и знает, о чём говорит. Сынмин кивает, делая в памяти пометку отписаться завтра же ото всех сайтов. — Хорошо. А теперь, если ты действительно хочешь… — А ты? Ты хочешь? — вскидывает голову чувствующий себя неуверенно Сынмин. Он, словно отруганный щенок, хочет сжаться в клубок и не отсвечивать ближайшие лет сто. — Сынмин, о своём члене в твоём рту я думаю до неприличного часто, — дёрнув бровью, игриво отвечает Чан. Сынмин загорается от его слов быстрее, чем чиркнувшая о бок коробка спичка. — Но я не буду на тебя давить. — Я хочу! — захлебнувшись слюной, отчаянно кричит Сынмин. Чан, запрокинув голову, беззлобно смеётся. — Я очень хочу, но… Он снова вперивает взгляд в его пах, где опавший член говорит ему о том, что он Чана, наверное, больше не возбуждает. — Тогда сначала погладь меня, — мягким вкрадчивым голосом просит Чан, удобнее устраиваясь на кровати и прикрывая глаза. — Где? — Везде, докуда дотянутся твои красивые руки. И Сынмин гладит. Нежно скользит ладонью от слишком тонких для мужчины лодыжек до сильных бедёр, с чувством надавливает на выступающие тазобедренные косточки, проминает бока, задевает пальцами соски, ласково оглаживает крепкие плечи, пару раз сжимая пальцами упругие бицепсы. Чан красивый не только визуально, но и тактильно. Его приятно трогать. Приятно наблюдать, как сводит его тело судорогой, когда ладонь касается чувствительных мест, коих оказывается очень много. Кажется, что Чан — весь одно чувствительное место. Результат не заставляет себя долго ждать. Сынмину очень нравится то, как он реагирует на прикосновения, как дрожат его ресницы, как подрагивают губы, как ломается тело. — Теперь можешь одной рукой обхватить у основания, аккуратно и… — Я не смогу глубоко, — выпаливает смущённо Сынмин, выполняя приказ, и едва сдерживает довольное урчание от ощущения члена в своей руке — горячего и слегка пульсирующего. — Пока и не надо, — тихо отзывается Чан, удобнее устраиваясь на подушках. — Помогай себе рукой и сосредоточься на головке… не знаю, посасывай как леденец. — У нас есть остатки заварного крема. Намазать? — вдруг серьёзно спрашивает Сынмин и не сдерживает смешок, когда видит вспыхнувшие щёки. — Блядь, Сынмин… Вот только этого не хватало. Ещё и липкие будем. — Я понял, — смеётся Сынмин, но, судя по тому, как заинтересованно дёрнулся член в его руке, Чану определенно бы это понравилось. Он делает себе ещё одну заметку на будущее и осторожно касается губами головки. Упруго, нежно, солоновато. Дыхание Чана становится сбивчивым, а потом и вовсе пропадает, когда Сынмин опускается ртом ниже. Ощущения довольно странные, но ему точно не мерзко. Зато очень интересно. Особенно то, как на любое движение реагирует Чан, будь то причмокивание, или создание вакуума, или оглаживание ребром языка уздечки, а когда Сынмин свободной рукой хватается за мошонку, ласково сжимая яйца, то слышатся первые тихие стоны, с каждой секундой становящиеся всё громче. Сынмин так сосредоточен, что собственное возбуждение рассеивается песком, обнажая лишь одно желание: сделать Чану хорошо и запомнить его таким — распалённым, раскрасневшимся, уязвимым в своей открытости и нуждающимся в его ласке. Лёгкое чувство власти опьяняет. Он почти захлёбывается слюной, позволяет ей стечь ниже, чтобы подхватить пальцами и распределить по члену, облегчая скольжение руки. Чан сучит ногами, его живот втягивается, а сам он выгибается красивой дугой, толкаясь в рот. Расценив это движение по-своему, Сынмин пробует опуститься ниже, но закашливается, а Чан тут же толкает его в плечо. — Не… пере…барщивай. Пока… пока рано, — перемежая слова рваными вздохами, сипит Чан, а Сынмину до ужасного нравится это «пока рано». — Извини, я постараюсь сдерживаться. Сынмину не хочется, чтобы Чан себя сдерживал. Его прошивает горячим током возбуждения мысль о том, как было бы здорово позволить Чану трахнуть себя в рот, но следом сковывает ледяной испуг, что сейчас действительно рано. Не хотелось бы умереть, подавившись членом. Поэтому он активнее работает ртом, не спеша надрачивает и продолжает наминать мошонку, испытывая дикое наслаждение от томных стонов и чужой дрожи. — Сын… ми-ин, — хрипит Чан до того низко и интимно, что у Сынмина вмиг загораются смущением уши. Удовлетворение от хорошо выполненной работы расползается приятной паутинкой. Он сосёт ещё активнее, уже зная, где Чан чувствительнее всего и как надо сжать, чтобы лишить его воздуха. Кульминационную грань он, забывшись, пропускает, и если бы Чан, не сделав над собой усилие, не оттянул его за волосы в сторону, то это был бы его первый раз, когда ему кончили в рот. Сынмин завороженно наблюдает за выстрельнувшей спермой, смотрит на забившегося в крупной дрожи Чана, слышит его хриплые, почти ноющие стоны, и чувствует себя в полной мере удовлетворённым. Подвалившись к грузно дышащему Чану, Сынмин гладит его по вздымающейся груди и ластится котёнком. Интересно, у Чана тоже закладывает уши и перед глазами цветные пятна, как у него всякий раз от его рта? — Хочу ещё, — облизнувшись, шепчет Сынмин, ткнувшись носом ему в шею. Идея вновь возбудить Чана и заставить его кончить заводит очень сильно. — Понравилось сосать члены? — смеётся Чан, облизывая сухие губы. Его глаза прикрыты, рот приоткрыт, он со свистом дышит через нос. — Нет. Понравилось сосать твой, — невозмутимо отвечает Сынмин, а Чан, коротко рассмеявшись, резко подминает его под себя, оказываясь сверху, и неконтролируемо покрывает лицо, плечи, шею Сынмина щекотными поцелуями. — Оставим для следующего раза, — чмокнув напоследок в нос, предлагает Чан. — Сейчас мне надо нормально отдышаться. Ты хорошо постарался. От незамысловатой похвалы Сынмин весь горделиво подбирается, щеки предательски печёт, выдавая, насколько ему приятно это слышать. От порносайтов он честно отписывается на следующий же день, а ещё через сутки закрепляет пройденный материал, зажав Чана в душевой кабинке.

***

Слухи об их близких отношениях разлетаются с космической скоростью сначала по общежитию, а оттуда перекочёвывают в университет. Скрыть факт их совместного проживания невозможно, да и не то чтобы Сынмин стыдится этого факта, как и не считает нужным скрывать свою предрасположенность к Чану: теперь они вместе сидят на парах, вместе работают на практических занятиях, вместе посещают столовую и просто ходят вместе. Правда, брать Чана за руку Сынмин всё ещё немного стесняется, но зато совершенно не стесняется ревностного взгляда, коим прожигает любого, кто начинает с Чаном разговаривать. К смешкам, слухам и каверзным сплетням за спинами приходится привыкнуть. И это не те косые взгляды, какие бросали на Сынмина всякий раз после их с Феликсом большого косяка, а другие — липкие, насмешливые, пренебрежительные. Чан на них внимания совершенно не обращает, Сынмин же видит каждую кривую усмешку, сморщенный нос, неприятное «фу». — Получается, у меня не было и шанса, — смеётся Миё, когда они внезапно встречаются в коридоре. Она совместно с Минхо и Хёнджином выпустилась ещё летом, но периодически появлялась в университете для решения своих вопросов. Чан благоразумно оставляет их одних, отходя в сторону, а Сынмин тушуется под насмешливым, но беззлобным взглядом Миё. — По Чану-оппе сразу видно, что он влюблён. Это я поняла ещё по его взглядам на вечеринке Минхо. Но ты мне казался натуральным натуралом, — журит она Сынмина и тыкает в его надувшиеся щёки. — Нуна, ты меня смущаешь! — шипит он, зардевшись. Странным образом ему нравится, когда кто-то со стороны указывает на очевидную влюблённость Чана, когда сам он догадался об этом не сразу. — Я? То есть встречаться с парнем на глазах консервативного общества тебя не смущает? А мои мысли насчёт твоей ориентации смущают! — хитро щурится Миё и хохочет уже в голос, следом хлопая Сынмина по плечу. — Да ладно, выдохни. Если ты любишь его хотя бы наполовину так же, как он тебя, то у вас всё будет хорошо. Любовь же всё победит? Она трясёт в воздухе кулаком и подмигивает. Сынмин сокрушённо качает головой, и она пихает его бедром, хитро щурясь. — Но если вдруг вы разбежитесь, я всегда готова подставить своё плечо. Дать поплакать на моей груди… ну ты понимаешь, — кокетливо воркует Миё, приобнимая его за талию. Сынмин не успевает и рта раскрыть, как рядом оказывается Чан, мягко втираясь между ними и ненавязчиво отталкивая Миё. Он крепко обхватывает Сынмина там, где ещё недавно лежала её рука. От этого откровенно собственнического жеста перехватывает дыхание. — О чём говорили? — фальшиво спокойно спрашивает Чан. — Да боже, оппа! — хохочет Миё и бьёт Чана по плечу. — Не собираюсь я уводить у тебя парня, расслабься. Сынмин рдеет щеками совсем как невинная девица, впервые услышавшая слово «секс». Только он услышал «твоего парня» и ему это, чёрт возьми, так понравилось. Быть парнем Чана. Сердце сладко стучит в груди, разгоняя по телу приятную истому, собирающуюся мурашками на затылке. Они так и не обсудили свою официальную позицию, просто приняв тот факт, что они вместе живут, вместе спят, вместе проводят время. — То есть это не ты предлагала ему поплакать на своей груди? — сдержанно уточняет Чан. Сынмину смешно от того, как вспыхивают его уши, и в тоже время приятно от нотки ревности. — Ты же знаешь, я люблю утешать грустных мальчиков, — нисколько не оскорбившись, весело отвечает Миё и сдерживает смех, кусая губы. — Боже, вы такие забавные. — Если Сынмину станет грустно, я сам его утешу, не волнуйся, — с обманчивой мягкостью, сулящей огромные проблемы для собеседника, в голосе пропевает Чан. Сынмину становится жарко от одной мысли, как конкретно его могут утешить. — Не сомневаюсь, — улыбается Миё и, поправив сумку, вскидывает руку в прощальном жесте. — Ладно, мои хорошие. Я побежала. Была рада увидеться! Она подмигивает Чану, стремительно подходит к Сынмину и оставляет короткий чмок на его пунцовой щеке, быстро отбегая в сторону с громким хохотом. Чан возмущённо рычит ей вслед. — Запретишь мне с ней общаться? — лукаво улыбается Сынмин, находя своей ладонью его и крепко сжимая. В этот момент он даже не задумывается, как они выглядят со стороны и смотрят ли на них люди, ему хочется успокоить Чана тем, что он не заинтересован ни в ком, кроме него. — Ты волен общаться с кем посчитаешь нужным. Просто её напор… — Чан теряется, задумываясь. — Она очень настойчивая. — Ага. Сынмин улыбается, проглатывая невысказанное: «А ты ревнивый», и утягивает Чана за собой в аудиторию, где совсем скоро начнётся пара. Они садятся вместе, и Сынмина совершенно не смущает чувствовать всё занятие тёплую ладонь на своём бедре.

***

Как это бывает, когда не можешь подобрать момент для серьёзного разговора, этот момент наступает сам собой, когда его совершенно не ждёшь. Сынмин полюбил всем сердцем вечерние прогулки по городу. Из-за общей занятости у них оставалось не так много времени, чтобы побыть вместе и насладиться обществом друг друга, поэтому эти пешие променады он ждал всегда с затаённым восторгом. В этот раз они начинают с дальней кондитерской в районе, до которой всё не могли дойти. Дегустируют десерты, обмениваются соображениями по поводу технологии, вкуса, текстур и ведут себя так, будто являются критиками. Сынмину радостно, что он может разделить свои мысли с кем-то вроде Чана, который не всегда с ним соглашается, но зато внимательно выслушивает и понимает его интерес, потому что сам горит этим же. Специфика их профессии не всегда даёт возможность насладиться десертом, как обычному обывателю: всегда тянет разобрать на составляющие, попробовать всё вместе и по отдельности, подумать о доработках, восхититься чужой идеей. После они сворачивают к парку, заканчивающемуся ларьками с уличной едой. Они не держатся за руки, но идут достаточно близко друг к другу, чтобы касаться плечами — чувствовать присутствие. Наверное, поэтому заглядевшийся на ровные ряды кимбапов в темпуре Сынмин ощущает, как внезапно напрягается Чан. Он недоумённо оборачивается, заглядывая в лицо, и следит за его взглядом. Неприятный холодок спускается дрожью вдоль позвоночника. Сынмин не встречался лично с шефом Ю, но достаточно насмотрелся на его фотографии, когда сыпал проклятиями во время стажировки. Вероятность пройти незамеченными нулевая — уже увидевший их мужчина идёт навстречу. — Какая неприятная встреча, — улыбается шеф Ю, растягивая тонкие губы в маслянистой улыбке. — Добрый вечер, шеф Ю, — дрогнув голосом, кланяется Чан. Сынмину, по-хорошему, тоже надо, но тело буквально не сгибается, видя перед собой объект недавней лютой ненависти. Он не собирается преклоняться перед человеком, который довёл Чана до состояния тени. Ладони машинально сжимаются в кулаки. — Хороший вечер для прогулки. Сынмину не нравится этот отстранённый и немного затравленный голос Чана. Не нравится эта слабость, которую он допускает, опускаясь на ступень ниже перед этим человеком. — Был, да, — хмыкает шеф Ю, скользит подчёркнуто равнодушным взглядом по Сынмину, возвращается к Чану и до мерзкого осадка в груди гадко улыбается. — С вашим уходом, стажёр Бан, на кухне стало значительно чище. Сынмин скорее чувствует, чем видит, как дёргается, будто от пощёчины, Чан. На его губах приветливая фальшивая улыбка, на скуле дёргается нерв. Сынмина же прожигает яростью, и он не сдерживает себя. — На кухне станет ещё чище, как только оттуда уйдёте вы, — рычит он сквозь зубы. У шефа Ю удивлённо взлетают брови, а Чан хватает Сынмина за руку и до хруста её сжимает. — Не надо, Сынмин. Извините его, шеф Ю, — Чан снова сгибается в поклоне. Шеф Ю высокомерно дырявит его взглядом, вскидывая подбородок. — Мы пойдём… — О, так вы вместе, — издевательски перебивает его шеф Ю, всматриваясь в их сцепленные руки. — А я всё переживал, не растлишь ли ты кого-нибудь из моей команды. Но, оказывается, у тебя есть свой… мальчик. И не стыдно вам вот так, не стесняясь, гулять по улице? Сынмин открывает рот, чтобы спросить: «Не стыдно ли вам вот так оскорблять людей?», как Чан, содрогнувшись всем телом и крепче перехватив его за руку, кланяется ещё пару раз. — Рад был вас встретить, шеф Ю. Хорошего вам вечера, — от услужливой вежливости в его голосе становится тошно. — Пойдём. Последнее он говорит Сынмину, взглядом умоляя молчать, и резко шагает вперёд, увлекая его за собой. Шеф Ю что-то кричит им вслед, но это явно не пожелание хорошего вечера, а у Сынмина так яростно стучит в висках кровь, что он не может расслышать слов и больше сосредоточен на том, чтобы успеть за рванувшим Чаном и не споткнуться о внезапные препятствия под ногами. Они добегают до начала парка, и Сынмин дёргает рукой, останавливая себя и Чана. Грудь печет от быстрого бега и холодного воздуха. Оба пытаются отдышаться, глядя друг на друга: Сынмин — с явной претензией и возмущением в глазах, Чан — со страдальческой просьбой не говорить лишнего. — Какого хрена ты был с ним таким вежливым?! Ты больше не проходишь у него стажировку! — яростно шипит Сынмин, не думая молчать. Ему до слёз обидно, что Чан вместо того, чтобы защитить себя, выбрал прогнуться. — Какая разница, Сынмин? — морщится Чан — скорее от сути вопроса, чем от дискомфорта в груди от сбившегося дыхания. — Это всё равно ничего не изменит. — Какая разница?! Как минимум такая, что ты не являешься больше его жертвой и можешь плюнуть ему в лицо! — ярится Сынмин, чувствуя, как пузырится кровь в венах. — Это ничего не изменит, — устало бормочет Чан, в его взгляде проскальзывает что-то похожее на разочарование. — Смысл мне с ним препираться, чтобы что? Чтобы защитить свою честь? Он этого всё равно не поймёт. Лучше промолчать. Пойми, Сынмин, таких, как шеф Ю, не изменить. Явная горечь в его голосе немного остужает пыл Сынмина, но он всё равно злится. Злится на таких людей, как шеф Ю, злится на Чана, который не собирался за себя бороться, злится на себя, что не смог защитить. — То есть лучше молча терпеть? — язвит Сынмин, топая ногой. Перед тем как ответить, Чан долго всматривается в его глаза, будто пытается найти ответ там. Выражение его лица крайне сложное и не поддаётся расшифровке — Сынмин думал, что знает все его оттенки, но сейчас не понимает, что видит, кроме отпечатка усталости. Не физической, а какой-то, по ощущениям, глубокой и старой, будто Чан устал не прямо сейчас, а уже очень давно. — То есть лучше молча терпеть, — выдыхает он, со свистом вбирает воздух сквозь сжатые зубы, запрокидывает на мгновение голову, подставляя красные щёки прохладному ветру. — Ни к чему пытаться что-то доказать тем, кто в этом не нуждается. У них есть только одна правда — их, и мою они никогда не примут, хоть ты расшибись перед ними. Сынмин, таких людей полно, и… — Чан осекается, морщась от неприятной мысли, но всё же продолжает. — И, по правде говоря, я именно поэтому не хотел, чтобы ты становился одним из нас. Сынмин торопеет, врастая окаменевшими ногами в землю. Он стремительно бледнеет, чувствуя, как куда-то в бездну падает его до отчаяния влюблённое сердце. Чан дёргает себя за мочку с тихим «йащ». — Пойми. Вот это мой мир, — спустя наполненную тревожным молчанием паузу продолжает Чан. Его плечи ссутулены, взгляд бегает. — Вот такой, где не все готовы принимать меня таким, какой я есть. Где таких людей большинство. И как бы ты ни пытался им доказать обратное, они никогда не будут считать тебя полноценным человеком, над тобой будут издеваться, смеяться тебе в лицо, говорить за спинами. Легче с этим смириться и не обращать внимания… Легче было бы не втягивать тебя сюда. Лучше бы Чан его ударил. Пронзённый ледяным лезвием слов Сынмин обмирает. — Не втягивать? — переспрашивает он. Где-то за рёбрами появляется тупая боль. — Почему ты всегда об этом говоришь так, словно я вступаю в особо опасную мафию, где мне угрожает смерть?! — Даже не знаю, что хуже: жить в ожидании, когда тебя убьют, или жить, ежедневно борясь с общественным осуждением. Это нелегко, — выдыхает Чан. — Я бы не хотел такой участи для тебя. Я не хочу испортить тебе жизнь, быть виноватым в твоём неправильном выборе. Я не хочу однажды увидеть в твоих глазах разочарование. — А ты не видишь его сейчас? — огрызается Сынмин, сжимая кулаки. Некстати вспоминается разговор с Феликсом. — Своими словами ты меня обижаешь и ставишь под сомнения мои чувства. Почему ты обрубаешь мне крылья и не даёшь наслаждаться тем, что у нас есть?! Ты словно рядом, но в то же время держишь меня на расстоянии, боясь зайти дальше! — Потому что я трус и тревожник! — срывается Чан, повышая голос. Его глаза недобро сверкают. — Ваша Корея сделала меня таким! За льстивыми вежливыми улыбками — тонна гнили и лицемерия. Мне приходится здесь выживать каждый день, быть сильным и позитивным, не слышать разговоров за своей спиной. Это выматывает! И я не хочу, чтобы это выматывало тебя! Чужое осуждение может растоптать! Я опять позволил себе упасть в тебя, поверить, что у нас всё будет хорошо, дать себе эту надежду любить тебя, пока есть время! Но, Сынмин, — его голос дрожит, глаза наливаются красным. — Влюблённость — это прекрасное чувство. Эйфория, счастье, тебе кажется, что ты летаешь и можешь свернуть горы. А потом оно проходит, потому что дальше нужно жить. Потом ты понимаешь, как сильно будет ограничивать тебя всё вокруг. Тебе придётся объясняться с друзьями… — О да, мой единственный друг Феликс плюнул мне в лицо, когда узнал, что я сплю с мужчиной! — саркастически гаркает Сынмин, скрещивая руки на груди. — С отцом! — отчаянно выкрикивает Чан, и яростный пыл с Сынмина немного слетает. — Потом тебе придётся объясняться с отцом. Ты же не сможешь всю жизнь скрывать это от близкого человека! А я не хочу стоять между ним и тобой. Это ебаный выбор, Сынмин! И, скорее всего, он будет не в мою пользу. От последних слов мозг коротит. Всё это время Сынмин действительно не думал об отце и его мнении. Он жил и наслаждался каждой минутой, проведённой вместе, и одна только мысль, что близкий человек может его не принять, а отношения с Чаном могут вот так разорваться, причиняет ему дичайшую боль. Подгибаются колени. Хочется упасть на асфальт, разбить ладони в кровь и закричать во всю силу лёгких о несправедливости мира Почему всё так сложно? Почему нельзя просто любить? Почему он должен подстраиваться под кого-то, но не под себя? Уголки глаз предательски щиплет. — Зачем ты вкручиваешь в мою голову сомнения и селишь вопросы, на которые я не могу сейчас ответить? — Горло сводит от судороги. — Потому что если на них не ответить сейчас, то дальше будет сложнее. От мягкости в чужом голосе хочется плакать. Чан говорит с ним, как с маленьким неопытным ребёнком. И Сынмин, по сути, им и является, ввязавшись в непривычные для него и неодобряемые миром отношения. Его с головой накрывает иссушающая усталость — такая, которая наваливается в конце изнурительной смены. Пока работаешь и занят делом, в голове не возникает и мысли об отдыхе, но стоит зайти в комнату для персонала и снять рабочую одежду, как томившаяся весь день усталость накрывает с головой, топит в себе, болезненно разливается по мышцам, придавливает к земле, простреливает лопатки, сводит запястья судорогой. — Я не знаю, Чан, — тихо шепчет Сынмин, опуская плечи. Он скользит растерянным взглядом по парку, Чану, проходящим вдали людям. Внутри с оглушающей скоростью образуется чёрная дыра. — Не знаю. В этом так много переменных, и не всё зависит от меня. Зачем? Зачем ты заставляешь сомневаться в моём решении быть с тобой? Это будет так же, как с Вонён? Я ненавижу себя за нерешительность, за то, что тогда не смог порвать с ней. Мне не хватало духу её бросить, потому что я чего-то боялся, сомневался, не понимал, как будет лучше. Я жил в страхе стороннего осуждения и неправильного выбора. Если бы Вонён не предложила нам расстаться, я даже не знаю, смог бы сам порвать эту связь… — Сынмин замолкает, глотая слёзы. Горло изнутри нещадно скребёт. — Но с тобой я не хочу бояться. Я хочу принять решение сам и не сомневаться в нём. Я хочу стать твоим парнем, или как там у вас говорят. Хочу тебя любить, и чтобы ты любил меня в ответ. Заканчивает речь Сынмин уже растерянно, и судя по тому, как Чан испуганно бросается вытирать слёзы с его щёк, он всё же заплакал. Сынмин не плакал… очень давно. Подверженный стереотипу, что мужчины не должны плакать, он всегда держал слёзы внутри, глотал, давился, но не позволял им появляться на глазах. С Вонён он не мог позволить себе быть слабым, как бы его эмоционально ни шатало, он должен был терпеть. Потому что мужчины всё ещё не плачут. Мужчина ли он сейчас? Ревущий и любящий другого мужчину? В груди что-то трескается, как на печенье брауни под высокой температурой появляется сеточка трещин, делающих его привлекательным и узнаваемым. Сынмин лопается, как кондитерский мешок, ломается, как тончайшая сахарная тюиль, его будто перемалывают огромные жернова, превращая в текучую ореховую пасту. Он забытая в кофейном сиропе палочка савоярди, размокшая до той степени, когда её уже не достать — она крошится под малейшим давлением и оседает набухшими крошками на дно стакана. Почему Сынмин не может быть простым человеком, который любит другого человека? Почему обязательно должно быть что-то извне, что будет висеть над ним дамокловым мечом, готовым сорваться в любой момент и разрезать нутро, обнажив его чувствительную душу? Сделал ли он ошибку, не обсудив всё с Чаном с самого начала и не обозначив границы? Согласился бы он на эти границы, учитывая, как Чан боится утонуть в их отношениях, в то время как Сынмин не согласен на меньшее? Если любить, то полностью. Ему не нужны эти полумеры. Хватило. Он прикрывает глаза, ресницами касаясь больших пальцев Чана, растирающего его щёки от влаги, опирается щеками о его тёплые ладони. — Я не хочу жить под дудку общества и быть удобным для него, — шепчет Сынмин. — Я хочу, чтобы комфортно было нам. Мне комфортно и хорошо с тобой. У Чана обессиленно падают руки, а Сынмин упирается лбом в его плечо и шумно выдыхает, когда чувствует осторожные объятия. И почему-то сразу становится легче дышать. За руками Чана всё ещё безопасно, будто там снаружи злой и неприветливый мир, готовый каждую секунду обидеть его и ранить, а тут внутри тепло, хорошо и надёжно. Тут, за руками Чана, Сынмин чувствует в себе силы бороться и отстаивать своё право на любовь. Он бы делал это за них двоих, раз у Чана нет больше на это сил. — Ты прав, — проглотив ком в горле, продолжает Сынмин, не отнимая лба от плеча. — Я не знаю, как отреагирует папа, и, если честно, сейчас эта мысль приводит меня в ужас. Он самый близкий человек для меня, и если он не примет или не поймёт, то я… — голос дрогнув, пропадает, Сынмин давится вдохом. Объятия Чана становятся крепче. От его куртки пахнет кофе. — То это сильно меня ранит. Но это всё равно не остановит меня быть с тобой. Как и не остановят косые взгляды и такие люди, как шеф Ю. Ты к ним привык, и я привыкну. Пусть твой мир станет и моим миром. Вдвоём ведь легче ему противостоять… Только… — судорожный вздох, — только не отталкивай меня снова. Сынмин вжимается всем собой в Чана, пропускает руки под его руками и сцепляет ладони в замок на пояснице. Если сейчас Чан ему откажет, то пусть у него будет крошечная возможность постоять ещё немного вот так рядом. — Сынмин, — опаляет ухо хриплый шёпот. Голос Чана дрожит от сдерживаемых чувств. — Насколько сильно ты влюблён в меня? — Думаю, что я не влюблён, а люблю. Слова так легко слетают с губ, будто они вечность томились в его рту и наконец-то их выпустили на свободу. — Я тебя тоже люблю, — немного сконфуженно отвечает Чан. — Я знаю. И не только потому, что мне говорят об этом все кому не лень, но потому что я и сам чувствую. Если бы ты не любил, то не поддавался всякий раз на мои провокации. То не смотрел бы так, как смотришь. То не ревновал бы так сильно. То не пытался бы защитить меня от этого мира, почему-то думая, что я не справлюсь. — Ты явно сильнее меня, — бормочет Чан и глубоко вздыхает. Сынмин чувствует, как вздымается его грудная клетка. — Мне стыдно, что я сомневался в тебе и твоих чувствах. Но… я очень многого боюсь, пусть на первый взгляд по мне и не скажешь. Они вздыхают в унисон и отстраняются, ловят взгляд друг друга и одновременно застенчиво улыбаются, как пойманные на взаимной симпатии школьники. — Хочу поцеловать тебя, — выдыхает Сынмин. Так стремительно образовавшаяся внутри него черная дыра так же стремительно затягивается обратно. Он весь от макушки до кончиков пальцев наполняется тёплым воздушным чувством, но от него не хочется улететь к облакам — наоборот, оно заземляет и даёт почувствовать опору. — Целуй, — улыбается Чан, наклонив голову. — Тут люди, — оглядывается Сынмин, замечая редких прохожих в глубине парка. — Тебе же всё равно. — Но тебе нет. Сынмин хмурится, не понимая, как должен поступить. Губы чешутся от желания прижаться к губам напротив, но он и так столько раз нарушал границы Чана своими хотелками, что, кажется, сейчас не имеет права снова их переступить. — Если тебе всё равно, то и мне всё равно, — выдыхает Чан ему в губы и целует сам. Целует так одновременно нежно, но с ощутимым напором, что Сынмин на миг перестаёт контролировать своё тело. Оно становится мягким, как желе, неспособным держать форму. Они отрываются друг от друга, когда перестаёт хватать воздуха, и снова застенчиво улыбаются, давя глупые смешки. — Обещай, — вдруг серьёзно произносит Сынмин, — что когда мы в следующий раз встретим шефа Ю, ты плюнешь ему в лицо. — Не буду я ему плевать в лицо! — Тогда под ноги! Куда-нибудь! Он должен поплатиться за свой мерзкий характер! — Я полюбил дьявола! — хохочет Чан, с любовью окинув взглядом нахохлившегося Сынмина. — Раз не можешь ты, то плюну я! — Обязательно плюнешь, — улыбается Чан, чмокает его в лоб и пару раз в поджатые губы и вдруг серьёзно выдыхает: — Спасибо. — За то, что плюну? — удивляется Сынмин. — И за это тоже. Чан загадочно улыбается, разглядывая его с непонятными искорками в глазах. Кажется, именно так взгляд и светится от любви. Сынмин смущается таких открытых чувств больше, чем поцелуя у всех на виду. — Пойдём домой, — предлагает он, беря Чана за руку и поворачивая в сторону ворот парка. — Хочу обнимать и целовать тебя сто часов. — У нас есть только десять. Завтра учёба. — Значит, все десять часов, — соглашается Сынмин и, набравшись смелости и отчаянно краснея щеками, невозмутимо добавляет: — И отсосать тебе тоже хочу. Раза три.

***