Pobody’s nerfect, babe

Этот день как будто начался миллиард лет назад.  Он приходит в себя без какого-либо понимания, что и какого чёрта происходит. Кто-то заботливо избавил его от футболки и перебинтовал рану чуть выше живота – он без понятия, что именно за рана и в какой момент она появилась, но в том, что рана есть, не сомневается – кожу не сильно, но саднит, кровь успела пропитать бинты.  На горизонте мрачными статуями маячат четыре знакомых силуэта. Ветер развевает длинные грязные патлы, лиц не разглядеть из-за протяженной падающей тени.  Они собираются подойти? Или наблюдают, как долго он еще продержится в сознании, пока не сдохнет с концами?  Или они сами сдохли, а эти силуэты – просто предсмертная конвульсия порабощенного демоном разумом ебучего ничтожества?  Он мучительно прикрывает глаза. Лучше бы ему мерещилось что попроще, голые группис с огромными буферами, например.  — Ну и денёк, верно?   Он поднимает голову. Человек в зеленом плаще медленно опускается рядом с ним, держась за бок и криво ухмыляясь.  Мёрдерфейс с трудом хмурится. В воздухе мелкой дымкой витает пепел, чётко разглядеть что-то невозможно. Ну и как тут понять, реальность это или блядский шизофренический сон собаки, насланный Селацией?  Пропитанный пеплом воздух дико жжёт глаза.  Ему, кажется, хочется плакать.   — Набблер, чёрт тебя дери.. ты живой, что ли?  Ему реально хочется плакать, но плакать это ведь так омерзительно по-гейски, поэтому он со всей дури кусает свой кулак, игнорируя терпкий вкус крови.  Этот чертов день, похоже, не собирался заканчиваться.  — Как ты себя чувствуешь, детка? — Дик приближается к нему и трогает за обнаженное плечо, но его тут же грубо отпихивают в сторону локтем.  Мёрдерфейс не собирается с ним разговаривать. Мёрдерфейс не собирается ломать голову, дохрена ли реалистичная галлюцинация перед ним или каким-то ебучим чудом выживший ублюдок, в порыве тупого благородства решивший пожертвовать собой во имя высшей цели.  Единственный ублюдок, из-за которого его жалкая жизнь имеет хотя бы толику смысла.  Мёрдерфейс и смотреть на него не собирается, но ему приходится – сухощавая ладонь приподнимает его лицо за подбородок и заставляет встретиться взглядом с идеально круглыми, заляпанными пеплом окулярами.  — Всё хорошо, Вилли, он ушёл. Он больше тебя не тронет, детка. — В самой глубине темных стеклянных кругов загораются два зеленых огонёчка, а уголки ехидных губ ползут наверх.  Мёрдерфейс, сам того не осознав, нервно ухмыляется в ответ – горло будто залили свинцом. Тяжелый запах горелой одежды бьёт в нос. Это не видение.  В этом он весь, чертов Дик Набблер. Сидит здесь перед ним, грязный, помятый, едва не сдохший от залпа боевой ракеты, со своим дурацким тощим лицом, длинным носищем, испачканным кровью белобрысым каре – ну сраное воплощение нелепости – и всё равно выглядит так, будто читал сценарий их ебанной жизни от начала до конца, будто знает, как всё должно закончиться, будто может взять его за руку и провести через весь этот пиздец прямиком к свету в конце тоннеля.  Иногда – очень редко – Мёрдерфейс жалеет, что глазные яблоки Набблера взорвались тогда к чертям собачьим. В такие моменты он всё бы отдал, чтобы прочитать в его глазах хотя бы намёк, понять, что ублюдок по-настоящему чувствует.  А помогло бы это?  — Почему ты жив? — Ему нужны ответы, да поскорее, а вопросов так много, что башка трещит.  Потом будет отвлекаться на его глаза, и руки, и губы, и нос, и волосы, и всё, мать его, остальное.  Всё, что он не надеялся увидеть снова в этой жизни.  Он с трудом сглатывает.  — Ты звучишь так, как будто не рад этому, — прыскает Дик, но тут же болезненно морщится и хватается за свой бок. Подол его плаща изодран в почти идеальные треугольники. Ноготь на изящном большом пальце, кажется, треснул. — Детали не так важны, детка. Просто повезло. Ты когда-нибудь играл в русскую рулетку?  — Да, и мне не было равных в этом дерьме! — Не играл он ни в какую рулетку, просто Мёрдерфейс не Мёрдерфейс без своих пяти никому не нужных копеек. Он дергается, и рана опять дает о себе знать.— Чёрт! Не переводи тему. Зачем ты это сделал?  — Сделал что? — Были бы у Дика веки, он бы сейчас ими невинно похлопал.  На его остром подбородке запеклась грязь. Мёрдерфейс подавляет желание стереть её большим пальцем.  — Ты знаешь. — Сил пререкаться нет. Вот бы отключиться и заснуть, послав всё к хуям.  — Ты тоже знаешь, Вилли. Я выполнял свой долг, только и всего.  Мёрдерфейс скашивает на него глаза. Хотя он и лыбится так, будто может предсказать финал всего этого дерьма – Набблер, конечно же, чертовски устал. Это видно по опущенным плечам, по вздрагивающим худым пальцам, обхватившим его, Мёрдерфейса, колено (время ли высчитывать степень голубизны этого жеста?), по тяжелому дыханию, затрудненному из-за хуй пойми насколько опасного ранения.  Долг. Да какой, нахрен, долг? Когда этот парень из человека, чья единственная цель была заработать все деньги индустрии и снюхать как можно больше кокса с сисек эксортниц, превратился в мессию, жертвующую своей очень даже, мать её, неплохой сытой жизнью ради кучки нарцисстичных торчков-миллиардеров?  Что, чёрт возьми, этот сраный Металлопокалипсис делает с людьми?  — А разве твоим ебучим долгом не было оставаться рядом? — выпаливает Мёрдерфейс, ревниво прижимая руку к одному из своих бинтов.  Плевать на двусмысленность, так даже лучше. Пусть понимает, как хочет.  Дик смотрит на него со странной смесью нежности, вины и подавленного страдания, и от этого взгляда хочется шею себе свернуть.  Ему сейчас ведь явно не до этого, Вилли, что же ты ебешь ему мозги? Тебе и самому не до этого, сентиментальный долбоеб.  — Моим долгом было сохранить твою задницу в живых, детка, и, к счастью, мне это удалось. — Ладонь Дика сжимает его колено сильнее, зеленые огоньки странно перемигиваются. — А потом ещё и ребята подсобили. Изгнали из тебя демона, как в чёртовом «Заклятии».. — Да кому не насрать, остался я в живых или нет?! — взрывается Мёрдерфейс, резким движением сбрасывая чужую руку со своего колена и сжимая зубы с такой силой, что они трещат. Он не хочет быть грубым с Набблером. Он просто больше так не может.  Не может принять тот факт, что его группа, его названные братья, четыре блестящих музыканта (даже малыш Токи, чего греха таить) рвут свои совершенные задницы, чтобы спасти одну его, абсолютно бесполезную и просто пропащую. Не может принять, что Набблер, потрясающий, нереальный Набблер, чёртовы Волшебные Уши рок-индустрии, единственное живое существо в этом прогнившем с концами мире, которое он, возможно, ну только возможно, по-настоящемулюбит, возвращается с того света и рискует своим местом на загробной вечеринке избранных ради того, чтобы убедиться, что он, Мёрдерфейс, в порядке.  В глазах темнеет от потока мыслей и слишком резкого движения головой.  — Вы же все сами, блять, знаете, что без меня вам будет в стократ лучше! — Вот теперь слёзы его натурально душат, пути отступления нет. — Вам же самим влом носиться со сраным Мёрдерфейсом, от которого пользы ноль, да ещё и страшный, да ещё и тупой, да ещё и играть не умеет нихуя, да еще и проблем с башкой через край! Почему бы вам всем просто не забить на меня?! Почему бы мне просто.. — Он набирает в лёгкие ещё воздуха и чуть не кашляет: — ..не сдохнуть?!  На мгновение ему кажется, что Дик тоже готов расплакаться – тонкие губы поджимаются, а острый подбородок мелко дрожит – но окуляры вдруг угрожающе загораются красным.  Он никогда не мог предугадать его реакцию.  — И кому будет лучше, если ты сдохнешь, Вилли? — чеканит он сквозь зубы, приподнимая белесую бровь. — Кто от этого будет счастлив?  Злится, что ли?.. — Да все вы, говорю же! — Мёрдерфейс не собирается униматься, не сейчас. — Нейтан, Сквизгаар, Токи, Пиклз, Чарльз, ТЫ! Охуенная группа с охуенным фронтменом, охуенными музыкантами, охуенным менеджером, да и охуенным звуковиком в придачу. Просто мечта, скажи? Да без меня у вас у всех всё было бы идеально. Поэтому же этот чертила Селация выбрал меня, да? Нашёл лёгкую добычу, пустое место. — У него не получается сдержать всхлип, да насрать уже. — Да я просто никто. Пятое колесо в телеге. Ложка дерьма в бочке мёда. Просто сраный неудач.. Дик вдруг резко замахивается на него, крылья длинного носа гневно дрожат, а костлявая ладонь собирается в кулак – Мёрдерфейс на автомате жмурится и сжимается в комок, запоздало отмечая, что лучше ему умереть вот так, от его руки.  По крайней мере, он рядом, по крайней мере, ему не полностью насрать.  Только бы его сразу отрубило от болевого шока.. Удара он так и не дожидается. Чужая тощая ладонь медленно опускается на его широкое плечо – а потом к ней присоединяется вторая, уже с другой стороны.  Напротив слышится тяжёлый выдох.  — Ох, Вилли, просто заткнись, детка.  Дик обнимает его – так невесомо, что Мёрдерфейс не уверен, что ему это не мерещится, но он точно чувствует тепло – словно Набблер боится спугнуть его, как диковинную зверушку, боится разбить, как хрупкую драгоценность.  Боится упустить его.  — Детка, Селация выбрал тебя не потому, что ты пустое место. — Его тон ласковый и уставший одновременно, и Мёрдерфейсу хочется просто слушать его, как совсем не брутальную, но такую красивую музыку, не вникая в слова. — Он выбрал тебя, потому что ты был опустошён.  — Опустошён? — тупо переспрашивает Мёрдерфейс, не в силах оторвать взгляд от двух выпуклых стекляшек напротив. Сейчас он почти видит в них что-то живое, что-то человеческое – такое теплое, обессиленное, но всё равно нежное и до боли близкое.  — Именно, детка. — Дик гладит его плечи, тем самым запуская учащенное сердцебиение в чужой многострадальной груди. — Опустошён. Это случается, когда тебя так и не поняли.  Мёрдерфейс вздрагивает, когда рука отрывается от его плеча – только для того, чтобы стереть с его небритой щеки слезу, а потом опять вернуться на прежнее место.  Теперь Мёрдерфейс знает, что плачет. Рыдает, как последний педик.  — Вилли, ну зачем тебе умирать, детка, скажи мне? — Голос Набблера дрожит, хотя его губы всё ещё держат эту терпеливую, грустную улыбку. Наверное, это так чертовски несправедливо, что он больше никогда, вообще никогда в жизни не сможет заплакать. — В тебе столько метала. Столько борьбы. Столько чувств. Столько злости. Столько.. чертовой, мать её, красоты! — Мердерфейс позволяет этой дурной галлюцинации случиться – ему видится живая слеза, увлажняющая бледную кожу у самой кромки холодного окуляра. — В тебе столько жизни, Вилли! Куда, скажи мне, вся эта жизнь должна сгинуть?  Мёрдерфейс громко, уродливо всхлипывает и уже хочет перехватить его руки своими, но не успевает – быстрые, проворные пальцы лучшего звуковика из когда-либо живших на свете внезапно опускаются по его груди вниз, заставляя Мёрдерфейса словить табун абсолютно идиотских мурашек, а потом останавливается в районе живота.  Мёрдерфейс машинально смотрит вниз – и видит это.  Рука Дика прижимается к татуировке на его животе – так бережно, будто простое касание способно разорвать его на клочки.  Pobody’s Nerfect.  Чертов неудачник, ничего не может сделать как надо – даже ебучую татуху набить.  Палец с надтреснутым ногтем поглаживает его кожу где-то между ‘s и N, и все мысли мигом выветриваются из его головы.  — Ты ведь знаешь, что это значит, да? — Он продолжает гладить его, но глазами поддерживает контакт – в гладких отражениях Мёрдерфейс видит себя, взъерошенного, грязного, раскрасневшегося, абсолютно не вдупляюшего, что происходит – именно такого, какой он есть. — «Идеальная группа, с идеальными музыкантами и идеальным менеджером», бла-бла-бла. Детка! Да кто, черт возьми, вообще идеален? И, что самое главное – кому вообще нужен чертов идеал?  — «Дэтклок» идеальны! — выпаливает Мёрдерфейс первое (и самое бессмысленное), что приходит в голову. — А я им всё порчу, потому что я никакой не чертов идеал..  — Ты, — Палец Дика юрко соскальзывает ниже, к складывающимся из кривых букв This Mess Is A Place, а его улыбка из понимающей на долю секунды становится игривой, — ты, Вилли, потрясающе, охренительно, восхитительно, невероятно неидеален. И в этом вся твоя соль, детка, правда?  Он смотрит на Мёрдерфейса и глупо закусывает губу, а Мёрдерфейс чувствует, что его слёзы почти высохли, его тяжелая голова абсолютно пуста, и ему совершенно нечего сказать.  Возможно, когда всё закончится, надо будет его поцеловать.  Ну, просто попробовать, для эксперимента.  Или даже прямо сейчас? Хотя нет, как будто как то и неуместно даже. Вдруг остальные увидят и неправильно поймут.  — Ты сам-то хоть жить будешь? — поздно спохватывается он и прикладывает руку к боку Набблера. От этого жеста его захлестывает неловкость, несмотря на то, что сам Дик облапал его вдоль и поперек секунду назад.  Набблер аккуратно накрывает его руку своей, зеленые огоньки благодарно подмигивают.  — Обо мне не беспокойся, детка. Со мной всё будет хорошо. Лучше подумай о том, что я тебе сказал. Хотя знаешь.. — Он вдруг разворачивается в противоположную сторону – ту, с которой их накрывает несколько длинных крупных теней, — я думаю, тебе намного важнее будет услышать эти слова от кое-кого другого.  Мёрдерфейс смотрит в том же направлении и замечает массивную фигуру в двух шагах от себя.  — Эй, Мёрдерфейс, — гремит такой же потрепанный и лохматый Нейтан, а в его привычном ровном гроуле отчетливо слышится беспокойство, — ну ты как?.. Мёрдерфейс снова теряет дар речи (каким образом он всё ещё не отключился с концами, мать его?), а потом бросает последний мимолетный взгляд на Дика.  Набблер впервые за день улыбается своей фирменной, дурацкой, открывающей дёсны улыбкой.  Чертов бессмертный ублюдок.  Этому дню еще не пора заканчиваться.