Лето тысяча девятьсот восемьдесят четвертого, днем печет так, что потеют даже корни волос, Оди учится зажимать себе рот, когда приятное переходит границы приличного, а Стив выбирает, что поставить в приоритет – чужую жажду адреналина или свой единственный не унизительный вариант летней подработки. Летние скетчи про экстрим, гормоны, романтику и умение шифроваться.

Слово отстрельнуло сквозь воздух – пролетело метра четыре, вот настолько Шрайк и успел попятиться – как пуля с координатой прямо в его чувство собственного достоинства и в последнее, что имело значение во всей его не складывающейся, как бракованный пазл, жизни: дружбу с Бибсом. Может, дружба – унизительно-слабое слово в контексте парня, тотально заменяющего ему каждого из членов семьи. Пускай Шрайк и не был ни сном, ни духом о том, что эта чёртова семья на самом деле из себя представляет.

Короче говоря, нечисть всякую, словами учёными в книжках не описанную, коллегами по ремеслу не изученную, Юлий признает просто как факт существования. Но интереса – ни научного, ни уж тем более личного, не питает. А такие вот случайности очень удобно списывать на стресс в экстремальной ситуации. Пусть даже Юлию к экстриму окаянному не привыкать.

Зарисовка об одном маленьком рождественском ужине в одной маленькой, очень странной семье сквозь внутренние потоки жизненной рефлексии.

Госпожа Минё, даром что крикунья и прохиндейка, на поверку оказалась фортовее, чем старушка Звезда Мёндона – Гихун ловит себя на этой мысли, когда внезапно бросает тёплый, полный минутной слабости взгляд на её смеющееся морщинистое лицо. Минё так же внезапно отвечает на его взгляд и подмигивает, игриво, будто жена любимому мужу – и Гихун чувствует, как хочет смеяться, громко и немного хрюкая, пробивая смехом брешь во всех постулатах взрослой жизни.