Чтиво

Есть у Хван Хёнджина два-три знакомых литератора-редактора, к которым он, если вздумает, может хоть сейчас зайти поболтать на разные темы. Кроме литературных, конечно. Раньше бывало, что они вызывали его для беседы. Это не то же самое. Так вот, они рассказывали, что немалая часть рукописей, приходящих к ним в редакцию, имеет приписку от автора, где он клянется, что его сочинение «взято из жизни». Дальнейшая судьба такой рукописи зависит лишь от того, приложен ли к ней адрес или нет. Если приложен, рукопись уходит назад к сочинителю. Нет — она летит в угол, где ее уже ждет пара старых калош, опрокинутая статуэтка неизвестного происхождения или груда старых журналов. Легендарная редакционная корзина для отвергнутых рукописей на самом деле не существует. Итак, факты жизни — в презрении. Пройдет время, наука, природа, истина вотрутся в доверие к искусству. С фактами станут считаться. Злодеев потянут к ответу, вместо того чтобы выбирать их в правление акционерного общества. Но пока что вымысел живет в разводе с действительностью, платит ей алименты и выступает опекуном репортерских отчетов. Вся эта преамбула здесь к тому, что Хван Хёнджин хочет рассказать вам историю «из жизни». Как таковая, она будет предельно простой. Все прилагательные Хван попытается заменить на предлоги, и если вы уловите в ней хоть какое-либо изящество слога, знайте, это вина наборщика! Он предложит вам рассказ из литературного быта большого города, и он будет полезен каждому приезжему или живущему в Нью-Йорке (и на десять миль в окружности). Ли Минхо прибыл из Вермонта, чтобы посвятить жизнь изящной словесности. В газетах на тот момент уже появилось пять его рассказов. Минхо был молодым человеком несколько сурового вида, из застенчивости скрывавшим свою большую начитанность. Отец его держал лавку в городке, называвшемся Эссекс. Хёнджин был с ним давно знаком. Ли Минхо вырос в эссекских лесах и ракитниках. Он не привез с собой ничего, что так или иначе связывало бы его с литературой. Не станем его осуждать, это может случиться с каждым. А потом, спустя время, он вдруг пишет сногсшибательный очерк о старом ворчуне-калеке и его блохастой собаке, и очерк его печатают… Ну а затем... Затем Ли на пару с Хваном покупают большой чемодан и ходят от дома к дому, предлагая усовершенствованные газовые горелки по доллару за штуку: «Необходимо каждой хозяйке!». Спустя неделю после приезда, его привели в бордовый кирпичный дом, который в дальнейшем был увековечен в статье «Литературные реликвии Нью-Йорка». Минхо снял комнату, — лавка в Эссексе пока что брала на себя его содержание. Хёджин повел его по Нью-Йорку, дивясь тому, что он не сказал ни разу, что Энглберт-авеню у них в Эссексе значительно чище Бродвея, а также, что встречать восходы и провожать закаты там — одно удовольствие. Это Хвана обнадежило, и он решился на довольно... Странное для его профессиональности предложение. — А что, если тебе написать о Нью-Йорке? — сказал он. — Скажем, «Вид с Бруклинского моста». Знаешь, взглянуть свежим глазом... — Постарайся быть не литературным идиотом, а своим этим секретарем биржевого маклера, — ответил Минхо, — пойдем выпьем. Город мне, в общем, понравился. Они обнаружили подлинное царство богемы и были в большом восторге. Ежедневно, утром и вечером, молодые люди направлялись в один из этих дворцов кафеля и стекла, где протекала такая грандиозная и шумная жизнь, что даже Дионис, казалось, не был столь весёлым и славным. Парни изумлялись, что их собратья (а точнее собратья Минхо), служители муз, продолжают вкушать свои трапезы за унылыми столиками в почитающихся жалких кухмистерских. И содрогались при мысли, что они могут узнать про их храм и осквернить его своим посещением. Минхо писал рассказ за рассказом, но редакторы их браковали. Он писал про любовь, чего всегда избегали люди из бордового кирпичного дома, ибо они твердо уверены, что это давно известное и популярное людям чувство должно обсуждаться лишь в узком кругу (на приеме у психиатра, к примеру), но никак не на страницах общественных журналов. Хотя некоторые редакторы утверждают, что женская часть их подписчиков хочет читать про любовь. «Позволю себе заметить, что это неверно. — высказался однажды один из знакомых литераторов Хван Хёнджина, роняя на пол очередной журнал. — Женщины не читают в журналах любовных историй. Они ищут рассказы, где герои режутся в покер, и еще изучают рецепты масок из огуречного сока. Рассказы со слащавым любовным сюжетом теперь мало кто читает. Я не хулю здесь редакторов. В большинстве своем это прекрасные люди, но все же не более чем люди — каждый из них ограничен собственным вкусом и навыками. Я знавал двух сотрудников в журнальной редакции, внешне схожих, как два близнеца. Но один был привержен к романам Патрика Зюскинда, другой — любил джин.» Когда Минхо возвращался домой с отвергнутыми рукописями, он садился читать их Хёнджину, чтобы лучше понять, чем недоволен редактор. Это были совсем недурные рассказы, гладко написанные и кончавшиеся, как полагается, на последней странице. События в них развивались логично и в должной последовательности. Чего не хватало в них, это живой жизни. Представьте на миг, что вы заказали устрицы и вам подали блюдо симметрично разложенных раковин, но — пустых, без их сочных, соблазнительных обитателей. Хёнджин колебался: он ведь ничего не смыслил в литературе, а значит работы Минхо убавляли в себе достоинства в несколько раз. — На прошлой неделе кто-то продал рассказ,— сказал Минхо,— где описана стычка в Техасе. Герой достает из кармана сорокапятикалиберный кольт и убивает одного за другим восьмерых бандитов. Но ведь кольты такого калибра — шестизарядные. — Хан Джисон сказал, что Техас далеко от Нью-Йорка и что я ничего не понимаю. «Я могу застрелить человека при помощи лассо и ускакать от погони на паре ковбойских штанов, и никто ничего не заметит — разве какой жеманный бездельник настрочит на меня кляузу.» — вот что он мне выдал. Ли Минхо надулся и в тот же день, протопав три километра от их богемного ресторана до бордового кирпичного дома, начал стучать в дверь квартирки Хан Джисона. « — Ты в иной ситуации. Про любовь здесь, в Нью-Йорке, знают ничуть не меньше, чем о значимости оценок в школе. Допускаю, что у ньюйоркцев нет той непосредственности — они читают всё, даже то, что ненавидят, поэтому полны опыта и желания тебя раскритиковать. В общем, так или иначе, но эта… болезнь хорошо здесь известна. Ты можешь уверить редактора, что ковбой садясь в седло, стреляет из обуви в недоброжелателей гранатами, но с любовью, хочешь не хочешь, а должен быть аккуратен. Советую — лично влюбиться, познакомиться с делом практически. Или не пиши про это более» — ответил ему Хан Джисон, моментально захлопнув дверь перед самым его носом. И Ли Минхо влюбился. Так и неизвестно, принял он к сведению совет или пал жертвой случая, однако предмет своего обожания скрывал очень и очень тщательно. Хван и так к нему подобрался, и сяк подговаривал — ни в какую. Лишь однажды смог выбить признание, хоть и довольно расплывчатое. Он повстречал эту девушку —дерзкую, яркую, темноволосую, озирающую вас с добродушным презрением девушку, так он ее описывал, запинаясь — где-то на вечеринке, хотя на вечеринки Минхо не ходил. Минхо мгновенно рухнул. Познал на собственной шкуре все сомнения, сердечные муки, тоску ожидания, о которых столь бледно писал. Как-то раз утром Минхо явился к Хёджину сам не свой от восторга. Формально к Хёджину, на деле ворвался в квартиру Хан Джисона, где на единственном удобном кресле грациозно восседал тот самый Хёджин (он курил сигару, время от времени посматривая в окно). Сонливый, измученный, с синяками под глазами, но сам не свой от восторга. «Она подарила ему на память цветок». — Старина, — заявил он с какой-то странной улыбкой, поглядывая при этом на Джисона — кажется, я напишу этот рассказ о любви. Тот самый, за который ухватятся. Я чувствую, он во мне. Не ручаюсь за то, что получится, но чувствую — он во мне. Хван хотел было порадоваться, однако хозяин квартиры выгнал влюбленного: — Давай, пиши, только не визжи в моей квартире. И захлопнул многострадальную дверь, яростно наворачивая круги по помещению. В два часа дня послышался робкий шорох под дверью. Прервав товарища, Джисон моментально взялся за творение Минхо. Затем вздохнул и передал Хёнджину. Тот листал его рукопись, и в ушах у него не смолкало шипение гусей, легкомысленный щебет воробушков, воркование голубушек, протяжные крики свиней. — О великая Муза! — возроптал Хан. — И это — священное пламя, которое, как утверждают, дает пищу гению и творит из него гражданина с обеспеченным заработком? Рассказ молодого человечка был сентиментальной трухой с приправой из хныканья, сю-сю-сю и беспримерного ячества. Всё, что ему удалось накопить из литературного опыта, было утрачено. Слюнявость рассказа способна была пробудить цинический смех у самой чувствительной женщины. Наутро Хан Джисон беспощадно сообщил ему свой приговор. Тот идиотски осклабился. — И преотлично, — сказал Минхо. — Сожги его. Какая мне, собственно, разница? Сегодня мы ужинаем с ни… с ней в Хангави. Он смотрел на Хана с каким-то завороженным и туповатым замешательством, в то время как сам Джисон презрительно, почти добродушно улыбнувшись вернулся в свою квартиру, тряхнув темноволосой головой. Счастье длилось примерно два месяца. После чего Минхо явился к Хёнджину в беспросветном отчаянии: он получил отставку. Нес какую-то чушь об несовместимости и неправильности их отношений. Добрых полдня его приводили в чувства. Потом напитывали целительной порцией алкоголя. (Как мы знаем, это история из жизни и, значит, не может быть выдержана в одних приторно-сладких тонах. Две недели подряд его держали на виски. Кроме того, каждый вечер Хёнджин читал ему вслух колонку в газете, где говорится о хитростях женской косметики. Рекомендуемый способ лечения.) Ещё не исцелившись, Минхо снова принялся за рассказы. Он вернул себе легкость слога, стал писать почти хорошо. Как-то к вечеру молодой человек позевывая заявился к Хвану, который сидел с другим своим знакомым литератором беседуя о том, как же скачут цены на картофель. Как и в прошлый раз, он сообщил, что у него в голове превосходный рассказ. И его, не мешкая, усадили за письменный стол. Был час ночи, когда под дверью Хёнджина зашуршала бумага. Прочитав рассказ Минхо, знакомый литератор Хвана подскочил и, хоть в доме все спали, издал ликующий вопль. Ли Минхо создал свой шедевр. Между строк этой рукописи истекало горячей кровью живое сердце. Тайну трудно было постигнуть, но искусство, святое искусство и пульс живой жизни слились здесь в рассказ о любви, который хватал вас за глотку не хуже ангины. Хёнджин кинулся к Минхо, хлопал его по спине, заклинал именами бессмертных, на которых они с ним молились. А тот в ответ лишь зевал и твердил, что его клонит ко сну. Назавтра его потащили прямо к редактору. Познакомившись с рукописью, великий человек привстал с кресла и пожал Минхо руку. И тогда старичина Минхо как-то нехотя улыбнулся. Он — истинный джентльмен, так назвал его Хёнджин. Не бог знает, конечно, какой комплимент, но на слух он вроде получше, чем на бумаге. — Да, я понял. — сказал Минхо и, взяв свой рассказ, стал рвать его в мелкие клочья прямо перед редактором. — Я понял теперь правила этой игры. Настоящий рассказ не напишешь чернилами. И кровью чужого сердца тоже рассказ не напишешь. Его можно написать только кровью своего сердца. Прежде чем стать художником, нужно быть подлецом, а прежде чем стать писателем, нужно быть идиотом. Причем идиотом с рождения. Нет, назад, в Эссекс! В лавку, к отцу, за прилавок. Закурим, старик? Ли Минхо вышел из кабинета. Хван остановил его только на улице, притянув за плечо и покрутив пальцем у виска. — Я не хочу, чтобы он это видел. — ответил Минхо. На вокзале, прощаясь, Хёнджин попытался оспорить его позицию ещё раз. — А сонеты Шекспира? — взмолился он, делая последнюю ставку. — Та же подлость, — ответил Минхо,— они дарят тебе любовь, — а ты ею торгуешь. Не лучше ли торговать мехами у отца за прилавком? — Выходит, — сказал Хёнджин,— что ты не считаешься с мировыми... — А ну, стой! — раздался визгливый окрик. — Стой, кому сказал! На платформу взбежал Джисон, весь запыхавшийся и красный. Он быстрыми шагами подбежал к Минхо, хватая за грудки. — Почему ты разорвал его?! — прикрикнул Хан, потряхивая молодого человека, словно тряпичную куклу. — Ты идиот?! Не смотря на то, как яростно и сильно его трясли, Минхо, всё же, умудрился положить ладони на руки Хан Джисона. — Ничего. Если ты хочешь, я напишу хоть сотню таких. — прошептал он. Хватка ослабилась и Джисон опустил разочарованный взгляд, обреченно глядя на собственные ботинки. — Только тебе придётся снова меня отшить. — закончив мысль, Минхо, обнимая за плечи своего оппонента и чуть придвигаясь вперёд, накрыл чужие губы своими. Затем смущенно отпрянул и кивнул Хёнджину: — До свидания, старик! Тот замер, ошеломленный увиденной картиной. Поезд уже стоял в ожидании своих пассажиров, поэтому Ли Минхо, задержав взгляд на Хан Джисоне, глубоко вздохнул и вошёл в транспорт. Хёнджин насупился, а потом, будто внутри него что-то щёлкнуло, погнался за поездом, крича: — Ты не уважаешь мировые авторитеты! Минхо выглянул из тамбурной двери, глядя на него затравленным взглядом, мол, что ты тут меня позоришь. Хван остановился и, собравшись с духом, проорал: — Старик, если там, у отца, вам понадобится ещё продавец или толковый бухгалтер, обещай, что напишешь, ладно? Минхо хмуро кивнул, скрываясь в поезде. Больше он не выглядывал. Хван Хёнджин долго смотрел за тем, как поезд удаляется от платформы, сначала становясь размытым пятнышком, точкой, а потом исчезая вовсе. Он, засунув руки в карманы, медленным шагом поплелся обратно, и, остановившись около старого друга, Хан Джисона, вздохнул, пристально глядя на него. — Пишет он как придурок. А целуется? Джисон поднял на него хмурый взгляд. — Как девственник.