идеал вне плоти

под кроватью не успевали покрываться пылью напольные весы, всем своим видом заявляя о частом использовании, красуясь перед спящими рядом гантелями. им, судя по всему, было глубоко наплевать — они спали. их глаза всегда были закрыты, а сопели они так тихо, что не могли потревожить чуткий сон картмана. отвратительный режим сна и очередная голодовка не могли ничего возразить будильнику. тот устанавливал свои строгие правила, взывая к порядку и дисциплине. с дисциплиной эрик не дружил ещё с детства, всяко переигрывая правила, находя лазейки и пользуясь любыми способами их обхода. в жизни не бывает стабильности, как бы ты не обходил все её правила, как бы не хитрил. эрик картман никогда не думал, что будет ненавидеть собственный день рождения — самый особенный и столь личный день, который ежегодно превращался в потешение его большого, не по годам, эго. не по годам большим был и сам эрик — как умственные способности, так и в вопросе веса. вес стал основным критерием несоблюдения стабильности. он был самым нестабильным, самым разрывающим сердце, самым уподобленным детскому взрывному характеру. мало было сказать, что статичность была нарушена, нужно было ещё уточнить, что уходила она в минусовую отметку. пыльные гантели так и хотели выразить всё недовольство, будучи использованными два-три раза, но не сумевшими завоевать доверие эрика. почему-то способы из интернета показались ему более подходящими. они выделялись из общей серой массы, заявляя о практически мгновенном результате за какие-то незамысловатые действия. отсутствие действий в виде поступления еды в организм, заменой её на воду или упаковке слабительных, слишком уж красиво поблёскивал блистер на свету. этот день рождения стал уже третьим по счёту. казалось, он ещё печальнее двух предыдущих, хотя в прошлом году почётное первое место в конкурсе «разочарование» стопроцентно забрало шестнадцатилетие. глаза открыть было невозможно, пока рука пыталась успокоить настойчивый будильник, покрывая всевозможными ругательствами. голова теперь гудела не меньше тела, которое подвергалось новым несчётным и нещадным испытанием голода. кажется, это был какой-то день в конце, точно, предпоследний. специально, чтобы в день рождения не захотелось сорваться, испытывая вину перед собой уже наперёд. картман научился испытывать стыд заблаговременно, иногда путая это с виной, но эти чувства чаще можно было наблюдать в совокупности друг с другом. в комнату, как по неуловимой команде, заглядывает мать. лиэн всегда отличалась чуткостью и пониманием, хотя проще это было отнести к потаканию всем несчётным капризам эрика. даже спустя годы, когда эрик всё-таки приучился самостоятельно ставить будильник и просыпаться по нему, а не по случайности разбивать или выключать, а потом спать дальше, она всё равно приходила к нему в комнату, чтобы пожелать доброго утра. бонусом всегда было приятно узнать что было на завтрак. всегда, кроме третьего по счёту и всего, умещённого от точки «а» до точки «третьего по счёту». — с днём рождения, поросёночек! — «доброе утро» было пропущено мимо ушей, а сравнение со свиньёй отбилось в самоистязанческих мыслях и фантазиях. — я уже приготовила тебе завтрак, а вечером будет торт! какой же усладой звучал её голос, то ли это фантомные ощущение «торта» оставались на языке, а затем сменялись таким же фантомным и ненастоящим ощущением желания блевануть. слишком оскорбительно для предпоследнего дня голода. с нижнего этажа, точнее, с забытой эриком кухни, удивительно чётко ложился ощутимой дорожкой запаха запах яичницы и бекона. можно было про себя отметить, что это сытно, но в голове было только: «тошнотворно». непроизвольным ртом отплёвывается очередная колкость. в этот раз язык способен повернуться и отразить половину роящихся мыслей в голове: — выйди вон! — сразу же рычанием отдаётся приказ. стащил из детства манеру, это уж точно, — мне поперёк горла твоя еда! повышенные сладкие тона стихли, свернули в мешок обонятельную ауру и осторожно вышли вместе с лиэн, бесшумно прикрывая за собой дверь. эрик перестал любить и воспринимать громкие звуки. это утро выбило его из колеи, потому что нарочито сахарный голос собственной матери стал ложкой посреди вкусного мороженого, только вот мороженое можно было смело менять на горло, не вдаваясь во взаимосвязи болячек. за одно он был благодарен — дверь плотно и практически бесшумно отгородила его от горы галлюцинаторных запахов. помимо яичницы с беконом, которая была настоящей, всё остальное казалось лишь иллюзией. свои ложные представления картман уже изучил досконально. среди них была не только еда, а и те, кого он раньше считал друзьями. ну как друзьями — скорее, теми, с кем проводил больше всего времени и кто не менялся долгие годы ребячества, пока «расходники» в виде остальных блёклых личностей сменяясь один за другим. так странно было осознать, что он тоже оказался одним из таких «расходников», но уже для тех трёх человек, которые кое-как смогли сохранить между собой дружбу до этих лет, опрокинув его, как черепаху на спину, оставив беспомощно махать лапками, не силясь противостоять жгучему солнцу. так и перегреваются. так и перегорают. так и начинают искать статьи о подтверждении эффективности питания солнечным светом. окна у картмана всегда зашторены, чтобы не обжигало и не пыталось отбить свет в завешенное тёмной материей зеркало. сколько висит там эта тряпка — большая растянутая чёрная футболка — даже самому эрику неизвестно. измученное голодовками тело лениво пыталось перекатиться хотя бы со спины на бок, а затем обратно — акробатика кроватного чемпионата, не иначе. последняя попытка из приблизительных десяти увенчалась успехом. пара неловких, отдающих болью до хруста костей, движений и весы показывают то, что лучше любого дня рождения и слаще любого несъеденного торта. почти заветное число. меньше, чем вчера. успех принимается со слезами на глазах, без поблёскиваний и почестей. весы ногой задвигаются обратно под кровать, сталкиваясь с гантелями. почти бесшумно, но ощутимо для обоих. гантели проснулись по ненадобности и уснули по ней привычной. сил хватает дойти до двери, упереться в неё лбом, чтобы перевести дух и не упасть, когда в глазах темнеет в третий раз за это утро. ступеньки предательски скрипят под весом, вынуждая застыть на середине лестницы. где-то между первым и вторым этажом дома. так было всегда, что картман был где-то между. между идеальной картинкой в голове и реальностью, между импульсивными стремлениями к власти и тормозящей ленью, между дружбой и презрением. можно было подбить его на признание в единовременной любви и ненависти, но эти слова можно было выговорить без ломания языка, потому и было неинтересно. всего-то назвать имя, заблаговременно опорочив свой рот. можно было заесть сразу же, взывая к порокам похлеще, но два нарушения — за гранью даже для него. завтрак перестал существовать как традиция и восприниматься за условленный приём пищи. тем не менее, пот с лица от увиденной яичницы на кухонном столе усердно протирают рукавом чёрной толстовки. бесформенная и некрасивая в сравнении с кулинарными шедеврами лиэн. эрику не нравится проигрывать, но переливаться красочным дополнением овощного салата не выходит. пусть проиграет, оскорбив выводящую из себя «подачку», испортит всё настроение, загонит солнце под крышку гроба, но даже нос воздержит от запаха, чтобы не искуситься. огурец отыскивается в салате глазами, пока сердце догоняет сбитый энергетиками темп. невольно хочется ассоциировать каждого из этого завтрака, раздавая роли. кенни, по старой памяти, был бы морковью — цвет зарешал, но значимость моркови в салате была практически нулевой, так что можно было выйти победителем и не участвовать в сумасшествии голодных мыслей. себя обозвал яичницей, расплывчато формируя оправдание: только у него могут быть яйца из этой четвёрки. бекон оминает, ведь много общего со свиньёй; нет желания хоронить свою самооценку заново. кайла он искал так отверженно, заставая в объятиях наглого помидора. марш и брофловски — не разлей вода, казалось, во всех вселенных. хотелось отвести стэну роль гадкого лука, который пихают везде, пытаясь избавиться, но сегодня салат этим обделили. в моменте стало стыдно только перед всеми блюдами, где лук всегда вписывался как надо; стэну было завещано отъебаться от огурца, какими бы вкусными не были помидоры. брофловски, если углубляться в подробности, мог идеально сам стать дуэтом помидора и огурца — взять только гиперболизированные до красного рыжие волосы и зелёную ушанку. пора прервать ментальное поедание всего имеющегося на столе, включая сам стол и не брезгуя скатертью, тщательной подобранной под бушующий аппетит. сердце наконец догналось привычным темпом, сбивая покраснения со щёк, но не прочь освежиться хотя бы попыткой умыться. к чёрту. эта пытка не кончится, если не уйти прямо сейчас. рюкзак привычно покоится на диване в зале, не имея желания быть затащенным в комнату, отодвигая значение школы куда-то глубже уровня «похуй». годами ранее школа могла расцениваться как одно большое упражнение для социализации, а то и местом, где твоя репутация могла как пробить небеса, так и забиться под плинтус, вынуждая подстраиваться под свой статус. не всегда есть возможность подняться с низов, поэтому важно просто не падать в грязь лицом. по правде, трудно не падать, когда тебя толкает сам эрик картман, выдавая это за твою же неосторожность, затем предлагает подняться, но вместо этого подставляет ещё больше. сколько людей он дурачил, на скольких имел компроматы — выдуманные и настоящие, скольким дополнил список детских травм собой? несколько десятков — если измерять в детях, где-то больше сотни — если учитывать взрослых. всегда приблизительно, но примеров для хвастовства бесчисленное множество. всё-таки физическая нагрузка заключалась в том, чтобы унести этот багаж знаний со сменяющимися друг на друга тетрадками и учебниками подальше из дома, перетаскивая из кабинета в кабинет, а затем волоча из последних сил обратно домой, на мягкий и уютный диван. иногда изнывало желание, похожее на капризную прихоть взрослого ребёнка, чтобы его самого понесли на руках или на спине, а в конце дня просто оставили на растерзание уюту перед телевизором. почему-то перед чёрным квадратом есть хотелось меньше, нежели наблюдать за неизменным сквозь года юмором «шоу терренса и филиппа». уже неинтересно, пробивало только на лёгкий смешок время от времени. не исключено, что это вообще были повторы с пика популярности — помнить это хотелось всё меньше, расставляя приоритеты совсем иначе. рюкзак закидывается на плечо, суля тяжёлый день, как только картман выходит за порог. энергия своего дня рождения не греет от слова совсем, затаивая где-то глубоко внутри страх, разбивающийся на мелкие льдинки по всему телу. они неприятно пощипывают кончики пальцев изнутри, проделывают пару дырок почти насквозь в сердце, снова замедленному и тяжёлому. как по чутью, в поле зрения оказываются огурец с помидорам, увы, не в одном человеке. оказывается, стоит только моргнуть, думая о том, как всё резко превратилось в серое уныние, и вот ты уже преодолел приличное расстояние, оказавшись почти у школы. братья по салату больше похожи на любовников, их перестаёт сводить забытая морковь, а яичница никак не вписывается. увлечённые разговоры, никак не дежурные улыбки и какое-никакое, а наслаждение от места, где им предстоит обобщённо приятно проводить время. в понимании эрика — достаточно простых перешёптываний обо всём на уроках, походе вместе в столовую или в туалет за компанию, уподобляясь девчонкам. колюще-режущие ощущения стихают, вместо них хотелось бы иметь какой-никакой, а нож под рукой. связку ножей — как с ключами, но чтобы метать можно было подобно дротиками. колыхается, взывая к ясному сознанию, и горько скользит улыбкой под лужу своей немощности. стоило признать, что в этом состоянии он вряд ли смог унести ещё одну книжку в рюкзаке — и воображаемая лужа превращается в колу; никакой диетической — она слишком искусственная на вкус. такая же ненатуральная, как сочувственный взгляд кайла в его сторону. это считывается обидным действием, ведь подсознание даёт возможность заменить «стыд» на «приметность», обрамляя это в лишний вес. брофловски, как обычно, накинет сопереживания и уйдёт в огуречно-помидорный без подсолнечного масла. пересекает порог школы без ледышек. сердце догналось, дыхание восстановилось, но панически ищет причины вернуть напряжённость. неуютно становится от того, что слишком расслаблено ощущает себя впервые за долгое время. даже стены комнаты давили, хоть там всегда можно освободить весы, сдуть с гантелей пыль, обнаружить фитнес-резинки и запутаться в собственных ногах, а затем позавтракать в девять вечера энергетиком. обязательной была попытка обмануться, игнорируя «зеро» в названии чего либо, чтобы не так отвратительно. в целом, можно было попить водички, но энергетики иллюзорно воссоздавали то детство, где от родителей надо прятать сердцедробительные напитки и поступки. возможно, в особенный день за ним может приглядывать какой-то воображаемый ангел-хранитель — что-то похожее на эрика-купидона, но только для дней рождений. можно надеяться, что за ним наблюдает само совершенство — он сам, только преисполнившийся в сознании, с идеальным телом и без психологических баталий в голове, вертя стрелки направления жизни, как ему вздумается. хотелось утешать себя, но причина проходит перед носом, потеряв где-то стэна. ещё одни переглядки: кайл тревожно оценивает ситуацию с головы до ног, будто давая понять, что осмотрел всего и сразу, сделав выводы. мгновенно хочется закутаться в чёрное худи, воссоздавая несоизмеримую пустоту между ними, которая сотрёт память брофловски и вобьёт в любопытный еврейский нос два колышка с правилами поведения. первым будет — «не подпускать к себе помидор», а вторым — «не превращать меня в помидор своим взглядом». как минимум, картману кажется это не особо вежливым. с ним уже давно никто не играет в игры, а в его — тем более, поэтому всё как горох об стену. остаётся терпеть жадные миллисекунды, доставляющие больше неудобства, нежели удовлетворения истероидности с попытками привлечь внимание. очень хочется пить, ещё больше напиться, ощущая себя животным в зоопарке. точно, кайл хочет его яйца, конечно же. былая самоуверенность по щелчку пальцев выблёвывается в унитаз, предварительно передав лицу часть зелёного пигмента, отобранного у шапки брофловски. пусть скажет спасибо, что при нём не стошнило, привычным воображением пририсовывая ушанку на место. приписанными качествами огурца заканчивается приступ вытолкнуть из себя хоть что-то, не лишившись парочки жизненно важных органов. пару мыслей, и доходит до удалений рёбер, пытаясь слепить из себя барби. звонок встречает уже не на коленях перед белым конём, больше отдающим жёлтым. хотелось полагать, что это солнце выглянуло проверить как там его подопечные, но тешить собственное эго не хотелось уже пару лет. зацепило бы только всеобщее признание его заслуг, приводящее всех в хтонический ужас одним только видом эрика картмана. если раньше можно было сравнивать его с самим сатаной, что, очевиднее, был менее жесток, нежели сам эрик, то сейчас смело ставилась печать «живой мертвец». польстило поменяться с кем-то местами, заседая у окна на предпоследней парте, царапая что-то ручкой в тетрадке. вид за окном пытался обличиться в любимые жирные блюда, самые вкусные продукты, и главной их задачей было уничтожить все овощи и фрукты. казалось, что двое последних незаслуженно получили всю славу, строя из себя святых и праведных. всё это правильное питание сплошь и рядом было завязано на невкусной зелени и абсолютно сухой курице, в которой даже руки жиром запачкать нельзя. на полях тетради появилось изображения куриных наггетсов. за ним последовало всё выученное наизусть меню макдональдса с точностью до цен рядом. в классе пытались дотошнить домашней едой, щедро сдобренной всякими пряностями. кажется, звонок был ещё три минуты назад, а вместо уравнений по алгебре красовались идеи для новых бургеров. надо бы запатентовать, но вот-вот захочется перегрызть кому-то глотку, выдирая из неё пережёванную еду, ни капли не брезгуя. эрик морщится, схлопывая тетрадь, чудом удержавшись от вырывания листов прямо здесь. когда-то в столовой было хорошо на обеде. наверное, всё стало дерьмом, когда не стало шефа, знающего не только толк в еде, но и в жизни. впрочем, это не спало его от смерти. даже тогда до его самоотверженного желания измениться телом, а не разумом, было далеко. свежий воздух на этот раз не приносит беспокойства в первые три минуты. на четвёртую кто-то подсаживается рядом на карусель, служащую ему одному, хотя вокруг всё свободно. рыжая баранья задница на голове пылает под солнечными лучами, но угрозы не несёт. слишком добропорядочно выглядит, пусть и пытается скрыть смятение. сидят рядом, сухо дыша без глупых вопросов. кайл шуршит по своим карманам, вынимая что-то до боли знакомое. глаз хочет зацепиться, но разговор начинается раньше выяснений, что же таком такого. пусть пока что это будет пачкой пупырчатых презервативов под стать огурцам. — выглядишь как... — кайл начинает слишком рано и резко, безо всяких приветствий. ошибается моментально, поджимая губы в своей глупости и умении пихать нос, по-ищейски рыская, а затем резонно раздавая советы направо и налево, — всё нормально? выглядишь бледным и уставшим. назло кайлу хочется светиться как диско-шар, блевать и срать всеми цветами радугами, лишь бы не пытался говорить о его состоянии. озабоченность в голосе мелькает, даже снова смеет рассматривать с ног до головы, нескромно пялясь. эрик смотрит вдаль, но она всего-то заканчивается зданием школы, за которое заглянуть не получится. где-то там выход из этого круга презрения, осталось только два урока отсидеть. — какое тебе дело до того, как я выгляжу? — хочется зарыться в толстовку и утечь через метафорическую лужу, сливаясь с бренным и неколышущим. — не ебало тебя как я и что я, а тут вдруг решил в переживательного заделаться. всё выплёскивается по натуре своей, превращаясь в жертву, пусть и ненамеренно. эта попытка подчеркнуть свою независимость больше была похожа на обводку красным фломастером словосочетания «мне обидно». не хотелось признавать, что в голове затесалось «я скучаю», которое норовит вырваться невпопад, лишь бы поддаться инстинкту и сорваться на эмоции. «извини» — всё, что может выдать еврейский рот, отставляя предположительные пупырчатые вместо себя. тяжёлый замеченный выдох и полуоборот, чтобы снова доконать зелёными глазами. — с днём рождения, эрик. картман оценивает это в дешёвку банального воспитания и заполненного гугл-календаря со всеми памятными датами и днями рождениями. всегда таким был, возлагая на собственные плечи ответственность побольше дозволенной и решая за других. их практически идентичный дар убеждения мог навести немало шуму, давая понять, что соперник достоин хотя бы крошечного уважения, в отличие от стэна, собирающего всё депрессивное дерьмо на планете в себя. что ж, может, эрик уже познал хотя бы часть того, что марш проходил в возрасте десяти. голова наконец может повернуться, отметив разочарование и зафиксировав умиление. пупырчатые гандоны, предположительно на огурце, оказались всего-то батончиком. да ещё и не каким-то диабетическим, а памятным своей популярностью в их детстве. стоило хотя бы наградить улыбкой, вот только у звонка на урок другие планы. как долго он провёл, что солнце успело припечь в голову, а перемена на обед кончилась? два урока пролетели в прожигании бедолаги глазами. раздевал и поедал в собственной голове, облизываясь в жизни. брофловски знал как можно вскружить голову, но все горячие мысли крутились вокруг батончика. пальцы касались обёртки, пытались ненавязчиво предложить самостоятельно скинуть ненужные одежды и приступить к его изнасилованию. эрик самолично обещал сопротивляться, но шёпотом добавлял, что «всё будет супер, просто продолжай». мозги плавились, а солнце вышло посмотреть на страдания. выдержка взяла своё со звонком, извещающем о том, что врата ада готовы выпустить грешников наружу. пара грешников снова мозолит глаза. в этот раз рыжая баранья задница обозначается вне пары, воркуя с представительницей яиц, которые были украдены у стэна. венди, пусть и была слишком правильной, социально-активной, остаивая гендерное равенство, но могла рассматривается как достойный противник, в отличии от бесхребетного парня. и кого теперь можно назвать петухом в их паре, а кого курицей? вообще бывает ли у курицы пара лишних яиц? у венди, скорее, ответ «да», даже пусть это окажется мутацией. кайлу хватает времени перекинуться общими словами за жизнь, подводя к пожеланию хорошо провести время вдвоём. марш не обходится без дежурного напоминания о том, что неплохо было бы и брофловски присмотреться к кому-нибудь, расширить кругозор, все дела. на самом деле, кайл знает, что на эти слова подбивает его венди, чтобы больше внимания доставалось всё-таки ей, а не лучшему другу. она в этом всём — болгарский перец: не всем по вкусу, но сочетание интересное. кажется, она выдирает из себя все внутренности, пряча яйца стэна. да уж, стоит ему попытаться отрастить новые, а то эти как-то маловаты, что вдвоём в перец поместились. хватает пары непредсказуемых действий со спины, чтобы еврейские охи можно было услышать без крупной суммы денег. эрик смог его испугать, не прилагая усилий, даже не включая это в список обыденных дел, как в детстве. прикосновение было таким лёгким, но осталось в кинетической памяти как то, что смогло зарыть его в землю по шею. полуоборот идёт на пользу, просто потому что убеждает в возможности его совершения. — прости. — тихо и робко летит губами та непозволительная роскошь искренних извинений. видимо, за испуг. кайл зависает взглядом на батончике в руках. будь эрику не настолько стыдно, он бы пошутил про евреев и тягу всё присваивать себе, но пусть сегодня он не будет говнюком, показывая полную готовность перед изменениями, обещанными голодовкой. сладость воспринимается за подарок: безумно неловкий, абсолютно тупой, но ёбнуто ностальгический. вопросительный обмен взглядами. сейчас без ненависти и смятения, только шелест измотанного, но целостного батончика. глаза сверкают чем-то несбыточным, будто картман попросит оценить шансы стать президентом или улететь в космос подальше от всех, судя по его настрою в последние года. но просит он немногое: — проведёшь этот день со мной, — тараторит так, что сердце не успевает угнаться за предложением и выходит вообще не вопросом, — пожалуйста? глаза какой-то верной собаки, кажется, пришли на замену тем картмановским. вежливость подмешивали сегодня в школьный воздух, а гнев пытались сменить на милость, вот у картмана полюса и разъехались. можно было церемониться и подобиться поведению эрика на обеденном перерыве, но кто-то же должен уравновешивать баланс говна и добра. даже если это говно само по себе уже и не говно какое-то, а о его выходках теперь только младшее поколение слагает легенды. на лаврах почивать ему не удаётся, ели выбивая статус «почётного говнюка на пенсии». брофловски бы выразился более острым словом, но айка и так всё устраивало. одного «пожалуйста» хватило, чтобы подкрепить дрогнувшее сердце. не в праве отказать. не хочет отказать. не отказывает. хватает смелости обнять картмана, не припоминая когда в последний раз они вообще могли позволить себе обняться, если только случайно не сцепились так в драке. — с днём рождения? — тихий шёпот пытается понравиться, одобрительно хлопая все фибры души и топя колючий лёд в пальцах. кажется, что вот-вот и шоколад в руках растает, потому что рыжие волосы дарят так много тепла, разрешая себе касаться эрика. картман готов принять участь хотя бы помидора черри, чтобы пересечься в салате хоть одним касанием. кайл брофловски определённо сможет переквалифицироваться в болгарский перец, забирая все его яйца. только, пожалуйста, ради всего святого, пусть это будет не на финишной прямой голодовки.