Хоровод

На качелях жизни кидало из

крайности в крайность.

И как бы ненависть едкой желчью

не била через края,

Я верю, в нас людского дохуя ещё осталось...

***

Проснувшись через часов так двенадцать, Кир, щурясь от света, пытался нащупать одноразку, лежащую где-то на тумбочке. Благо нашел ее быстро. Затяжка, вторая, третья. Стало хорошо и свободно. Еще немного полежав на кровати с белоснежными простынями, решил вставать. Настроения не было от слова совсем, мозг отбивал барабанной дробью, давление поднялось видимо. Быстро зайдя на кухню и закинувшись обезболом, Курсед оперся на кухонный гарнитур. В голове было пусто, а желание выпить било ключом, разводным, да по башке. Когда-то давно оставленный бурбон лежал в холодильнике и ждал своего часа. Кола нашлась так же быстро, как и алкоголь. Предварительно достав стеклянный стакан под виски, сев за стол, парень налил корнуиски. Начинал, конечно, с малого. Где-то двадцать грамм и выпил залпом, сморщил нос. Горло тут же обожгло, как ядом, но холодная газировка все исправила. Еще пару раз по двадцать, немного развезло, начал разливать по пятьдесят. Градус, напиток, градус, напиток. Через время в руке был уже полный стакан алкоголя. Как в простонародии его называли уже бывшие знакомые — пятикапельный. Кир немного дрожал и улыбался. Он сидел, вспоминал всё, что было когда-то. Но на этот раз не умолял вселенную вернуть его обратно. Нет. Наоборот. С дюжиной теплоты, с физиономией довольного кота вспоминал всех друзей. Друзья, друзья, друзья. Сережа... А Серёжа оказался самым близким и хорошим другом. Они всегда были вместе, но наедине с чувствами и ощущениями оставались крайне редко. Только когда пьяные, только когда курили одну сигарету на двоих. Только с Серёжей, только с ним... Курсед сам и не заметил, как счастливая улыбка перетекла к горьким слезам. Так плавно и незаметно, да и навряд ли бы пьяный сплит понял это. Сейчас всё происходит резко, быстро, больно до оглушительного крика. Первым на пол полетел стеклянный бутыль с алкоголем, сделавший темный ламинат минным полем из-за осколков. Но Киру так плевать. Физической боли не чувствовал в угоду пьяни, а моральная сейчас пожирает заживо. Беспорядочно кидал различные предметы то на пол, то в стены. Последние, кстати, пострадали тоже. Но не так сильно, как костяшки, что сбивались о шершавую черную поверхность. Проступившая кровь оставляла всё больше и больше пятен. Заметно. Потом придётся менять. Но это не так важно. Сейчас ничего не важно. Сейчас опять приступ истерики. Но в конце концов наступать на ноги становится чем-то невероятным. Изрезав себе ступни, сползая на пол скользя спиной по стене, он закрыл руками лицо тихо хныкая, а колени прижал к груди. Больно, больно, больно. — «А Серёжа бы сейчас помог» — промелькнуло тихое в голове. Кир не понимал — это развивается в быстром темпе шизофрения или он сам себе придумал и сказал, но Серёжа да... Серёжа бы успокоил, обнял, обработал раны. Сказал, что всё хорошо. Дал выпить таблетку успокоительного, а после потащил в кровать со словами «блять, бро, тебе надо поспать. Давай», остался рядом, следя, чтобы точно уснул и всё было хорошо. Но Серёжи рядом нет. Серёжа, Серёжа, Серёжа. Он где-то далеко, во Львове. В одиночестве. — Какой же я, сука, еблан, боже. Говорить было тяжело. Шмыгать носом неприятно, а еще мразотнее размазывать кровь по лицу. Но потом. Сейчас надо успокоиться самому, а хочется, чтобы какой-то низкий черноволосый парень делал это за него. А его нет. Просто нет. Тяжело. Кажется, Курсед уснул. Ненадолго или больше пяти часов — не знает. Но проснулся снова с болью, только уже трезвым. На этот раз болела не только голова, но и в принципе всё тело. Ноги жгло, руки тоже. Хорошо, что кровь остановилась. Надо вставать, и он встал. Только на колени, дальше никак. Пополз в ванную попутно собирая ими осколки, что впивались лезвиями в тонкую кожу. Шипит, морщится. Неприятно. Прибыв в ванную достал из аптечки пинцет, бинты и что-то по типу перекиси — пойдет. В полубреду доставал из себя осколки молча, ибо сил не осталось. Убедившись, что все стекло успешно покинуло тело, парень обработал ноги, руки с кистями и колени, после чего замотал все бинтами. Еле как наступая на конечности дополз до кровати, лег. Закурил. Похуй на то, что будет стоять вонь, окно открыто, и скажите спасибо. Докурив одну сразу же принялся за вторую, а потом за третью. Начало тошнить. Мерзко от самого себя, но ощущает боль очень резко и едко, а сигареты не глушат. Сколько бы не доказывал себе, что он мразь и не человек — оболочка остаётся прежней. Да и терзает так же, как других. В нём людского дохуя ещё осталось.