а ты не думай

Вылет рейса Белград – Эйндховен, кажется, был всего десять минут назад, а для Вани прошла уже целая вечность. А может, время и вовсе застыло на этом моменте. Не очень хотелось выходить из этого состояния, если быть откровенным. Ведь тогда всё придёт на круги своя – нужно будет что-то делать, что-то думать, что-то чувствовать. В конце-то концов жизнь продолжается, а останавливаться посреди этой смертной суеты, тратить столь драгоценное отведённое тебе время на выпадение из реальности, уж простите, но такой привилегии у Рудбоя не было. Он бы так и стоял, да только его стояние не повернёт самолёт обратно, как бы не хотелось. А суетливые люди вокруг уже начали пошикивать на лося, который бесполезно занимает пространство и втыкает куда-то сквозь них. Всё-таки в окончательные чувства Ваню приводит болезненный тычок где-то под правой лопаткой, оставленный явно либо острым ножом, либо локтем. «Совсем как у Ванечки» – проносится в закоулках мыслей, и Рудбой даже поворачивается, чтобы поискать знакомую голову, только вспоминает, что она-то уже не здесь и «искать тебе нечего и некого». Ватные ноги доносят до выхода, который выплёвывает Ваню в шумный город и в его потоке он растворяется, становится такой же неотличимой от других капелькой в вечно волнующемся Дунае. Одновременно стало и очень легко, и невыносимо тяжело. Алое предзакатное небо, словно открытая рана от крыла того самолёта, кровоточило, а редкие облачка не могли впитать всю его разливающуюся боль и лишь размазывали её вслед за собой. Вот, казалось бы, и магазин такой знакомый, и кафешка, и аптека промелькнули, а как добрался до дома – не помнит. Только ноги, гудящие от такого марш-броска, напоминают: «ты, батенька, на своих двоих отсель досель прошагал, а значит – живой, вот и не хнычь». Организм устало протестует от любого вида деятельности, а Рудбою не то чтобы хотелось чего-то делать, и вырубает его моментально, стоит только завалиться пластом на прохладные простыни. «Утро вечера мудренее» – сказали однажды люди и были бесконечно правы. Утром уже и глупые мысли не так охотно лезут в еле пробудившуюся голову, утром – безразличие к случившемуся, утром – дежурное сообщение, мол так и так, «прости, ванёк, вырубило вчера моментально, как сам?» Новая волна осознания приходит попозже, но успешно тушится парочкой выкуренных сигарет. Ответа не приходит, видимо отсыпается после перелёта, оно и понятно, но глаза то и дело поглядывают в сторону заблокированного экрана. Ещё через пару пропущенных бычков уходит и эта проблема. «Пора делать дела, жить жизнь и совершать прочие шалости-прелести взрослой жизни», маленькое напоминание той части сознания, которая отвечает за хоть какое-то рацио. В тягучем темпе проходит один-два-двадцать дней, которые были загружены так, чтобы занять хоть чем-нибудь отвлекающим от телефона. Лишь бы не погрузиться в обратно, не потеряться, не утонуть в переписке, в созвонах. Новые люди, новые места глушили ещё свежие воспоминания, так было проще всего. Однако люди уходили и места заканчивались, так что скрепя сердце приходилось возвращаться туда, где всё напоминало о нём. Нет, не просто напоминало, – отпечаталось яркими снимками на обратной стороне век, что уже и не отмоешь никогда, как ты не три глаза, которые подставляют на автомате родной силуэт. Делать всё одному – больше невозможно. Ходить по прилавкам, магазинам, а взглядом искать Ванечку, чувствовать его тепло рядом, слышать смех, который звоном отдаёт в сердце. От накатывающих комом чувств в миг становилось тошно, хотелось на улицу, продышаться, успокоить бешено колотящееся сердце, что до последнего надеется увидеть знакомый образ. Стоит только найти одну подходящую деталь, так ноги моментально бросаются вдогонку, но цельная картина не собирается, сколько не ищи. Это не его улыбка, не его запястья, не его колени, не он. Так недолго и до звания городского сумасшедшего дотянуть, если Рудбой не перестанет таращиться на каждого смутно знакомого гражданина своими дикими глазами и дёргаться от похожей тональности голоса. Крайняя стадия в его понимании наступила в тот момент, когда на потолке, испещренном мелкими трещинками, начинают с каждым вглядыванием проявляться всё большие Ванечкины детали: и хитрые глаза, и прямой нос, и морщинки на нахмуренном лбу (что?). Когда уже и в собственной квартире невозможно спрятаться от преследующего его образа, Ване становится невыносима даже мысль о нахождении там. Посидеть у Дуная – пока лучшая терапия, что придумал Белград. Довольно редкие теперь волны занимают всё пространство, предназначенное для мыслей, смывая их и не позволяя оформиться только зарождающимся. Прекрасное место, чтобы перезагрузиться, правда, и совсем не походящий момент для нежданных сообщений, от которых бежишь в это самое место. «где ты?»