В кабаке судьбу найдя.

***

В небо взмыла вольной птицей

Страничка сочинения,

Летит к Творцу, но помешало ей

Звезды испепеление.

***

Трактир, прежде пристанище лишь маргинальных личностей, вдруг обрел небывалую популярность среди благородных господ. Причина тому – частые появления здесь блистательного поэта Александра Сергеевича Пушкина. Слава его, магнитом притягивала сюда новых посетителей, жаждущих хоть краем глаза увидеть гения, вдохнуть один воздух с кумиром. Тем временем, рыжий половòй, Иван, с мешками под глазами, ставшими еще глубже от бесконечной беготни, едва успевал разносить кружки с пенным элем и тарелки с незатейливыми сырными закусками. Загоняли бедного! А ведь иногда так хотелось хоть на миг укрыться от этой суеты, перевести дух в любимом тёмном, затхлом коридоре, куда вход простым смертным был заказан. Всем. Кроме одного. Того, чьи кудри отливали медным блеском в свете тусклой керосиновой лампы, чьи глаза, словно ночное небо, искрились звездами шалости и бунтарства, чьи бархатные речи, нежным касанием, играли на тонких струнах души… Открытый всему миру, но открывшийся лишь одному.

***

Иван Пущин, улучив свободную минуту – драгоценную минуту! – скользнул в свой тайный уголок. В этом затхлом коридоре, с запахом плесени и сырости, пробивающимся сквозь аромат квашеной капусты из кухни, он мог наконец перевести дух. Прислонившись к шершавым, поросшим мхом бревнам, он пытался успокоить бешено колотящееся сердце. Но покой был нарушен. Знакомый стук каблуков… Это он... — Вы опять здесь, Александр? – устало спросил Иван, тщетно пытаясь сохранить равнодушие в голосе. Сердце вновь затрепетало, пойманной птицей. — А как иначе, любезнейший? – раздался звонкий, чуть хмельной голос поэта. – Ноги сами сюда несут, словно заговоренные. А может, это чары здешней плесени… Пушкин приблизился, окутав Ивана облаком знакомого до боли аромата. Он с трудом сглотнул, отводя взгляд. — Странные у вас пристрастия, Александр Сергеевич, – пробормотал он, пытаясь придать голосу язвительности, – предпочитать сию затхлую клеть благоуханному саду… — А Вы, любезнейший, сегодня колючи, – Пушкин прищурился, пытаясь что-то увидеть в Пущине, во взгляде Саши мелькнули искорки иронии, но в глубине таилось нечто иное… Нежность? Благоговение? – Уж не случилось ли чего? Или очередной подлец посмел омрачить Ваш день? Иван резко повернулся, встретившись с пытливым взглядом поэта. — Всё в порядке, сударь, – ответил он, вновь отводя глаза. – Устаю лишь немного от суеты мирской. — Изнуряете себя непосильным трудом, – Пушкин мягко положил руку на плечо Ивана. Прикосновение, легкое, как дуновение ветра, обожгло пламенем. – Позвольте мне хоть чем-то Вам помочь… — Прошу меня простить… – Иван резко вывернулся из-под руки, словно от удара. – Мне дóлжно вернуться к работе… Он коротко поклонился и, не оглядываясь, поспешил прочь. Бежал не только от Пушкина, но и от собственных чувств, от этой сладкой, опасной тайны, что грозила поглотить его целиком. Бежал от души, рвущейся на волю, словно дикий жеребец, ломая все оковы. Но тут сердце Ивана кольнуло острой иглой. Он обернулся и увидел, как Александр, в порыве догнать, споткнулся и летел прямо лицом в пол. Реакция слуги была молниеносной – он выставил ногу, подхватил падающего поэта за воротник, удержав от неминуемого падения. И перед Пушкиным вновь предстал ангельский лик, сошедшего с небес. Тусклый свет единственной лампы, словно ореол, обрамлял лицо Ивана, а в глубоких зеленых глазах мерцали звезды надежды и веры, затягивая в бездну красоты. Лежать вот так, почти у его ног, схваченным за воротник сильными, нежными пальцами – высшее блаженство, о котором поэт и не мечтал. Он вновь и вновь влюблялся в это лицо, в который уже раз, но каждый – как в первый. Лава страсти разлилась по жилам, мысли заволокло сладким туманом, кончики пальцев заледенели, а в животе порхали бабочки… Но что же творилось в душе самого Ивана? А там расцветали нежные тюльпаны, таял грязный снег, превращаясь в звонкие ручьи, пели звонкие жаворонки… Но это лишь на секунду. В следующее мгновение он сам растоптал эти цветы, засыпáл землей бьющий ключом родник, разогнал пернатых солистов. Страх сковал его сердце – страх перед чувствами, перед тем, что скажет мир, перед неизбежной карой за эту дерзкую любовь. И он выбрал свой путь: отвергать, подавлять, не признавать. Три слова стали его новыми идолами. Но это – боги разума, а тело и душа не желали им подчиняться. Ваня вздрогнул, его взгляд впился в лицо Саши, волосы на затылке встали дыбом, живот скрутило тугим узлом. Неуверенно потянул за воротник на себя, наклонился, осмелев. Последний взгляд – вспышка молнии перед началом шторма. И... Поцелуй. В глазах Пушкина, затуманенных вином и восторгом, Пущин явился ангелом во плоти, посланником небес. Касание губ – не поцелуй, молитва, безмолвное поклонение чистоте и невинности. Трактир с его грубыми голосами и запахом перегара исчез, растворился в тишине храма. Темный коридор стал алтарем, а поэт – грешником, преклонившим колени перед святым. Пушкин, завороженный, тянется к Пущину, его губы едва касаются других – трепетно, благоговейно, боясь осквернить святыню. Вкус меда на губах смешивается с горечью тайны, с предчувствием расплаты за дерзновенное прикосновение к недосягаемому. Его рука в дрожит на плече Ивана, ища опоры в этом мире, сотканном из греха. А Иван замирает, скованный страхом, леденящим ужасом перед силой нахлынувших эмоций, перед святостью, которой его наделил Пушкин. Боится разрушить эту иллюзию, боится последствий. Трактир превратился в монастырь, а они – в жреца и идола, связанных шёлком молитвы, сотканного из благоговения и, одновременно, боязни. Поцелуй сей не был плотским актом, а духовным таинством, доступным лишь одному из них. Для другого – это тяжесть тайны и предчувствие беды. Мгновение – и оно растает, как дым, оставив лишь горькое послевкусие запретного плода. Или мгновение – вечность, заключенная в каплю янтаря, за которым разрыв, натянутая до упора струна лопнула с пронзительным звоном. Иван, выдернутый из плена чар, отшатнулся от Александра, глаза его, прежде блестевшие тысячью огней, были полны пустоты. Божественный свет, которым его озарил поэт, сжёг всё, оставив после лишь пепел. Он не ангел, он – всего лишь Ваня, замарашка из трактирной клоаки, посмевший дотронуться до самого солнца русской поэзии! — П-простите… — прошептал он, голос хрипел сломанной флейтой. И, не смея взглянуть в глаза Саше, ринулся прочь, спотыкаясь, словно слепец, о выщербленные пороги, шаркая разбитыми башмаками по грязным половицам. Стены трактира давили на него, душили, крали воздух. Запах пива и табака, прежде такой привычный, теперь казался смрадом преисподней. Он бежал, будто сам Цербер преследовал его по пятам, бежал от стыда, от невозможной, запретной любви. Мир, прежде такой простой и ясный, разбился на тысячи острых осколков, каждый из которых впивался стрелой в сердце.

***

В темноте захламленного чулана, пахнущего плесенью и забвением, Пущин, как беззащитный котёнок, сжался в комочек, закрыв лицо руками. Слезы, жгучие, как расплавленное олово, катились по щекам, смешиваясь с пылью и копотью. Он рыдал от бессилия, от отчаяния, от осознания пропасти, разделяющей его и Пушкина. Тайна, которую Ваня так бережно хранил, превратилась в кандалы, сковавшие душу. И ангел, мелькнувший в глазах Алексадра Сергеевича, растаял миражом, оставив зияющую пустоту и нестерпимую боль...

***

Угас вмиг в разуме моём

Светоч провиденья.

Действую я наобум,

Жажду ведь спасенья.

***