Вы верите в чудеса?

«Что это? я падаю! у меня ноги подкашиваются», — подумал он и упал на спину. Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба, — высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками.

Л. Н. Толстой – “Война и Мир”

«Небо Аустерлица»

***

Руки, совсем заледеневшие от декабрьского холодного ветра, всё с той же силой крепко впиваются в лёгкое одеяние. Отсутствие мундира, в следствии отречения от службы, не делает ситуацию легче: дышать с каждой секундой всё тяжелее. Перед глазами медленно плывёт окружение, а один ужасающий кадр происходящего сменяется другим, не менее жестоким. Безжизненные тела товарищей заполонили собой всё пространство Сенатской площади. Восстание обернулось для декабристов не глотком свежего воздуха – революцией, в которой нуждалось общество – а казнью согрешивших. Где-то там, в дверях самого здания сената, восседает провозглашенный Император Николай, молча наблюдающий за подавлением бунта общественных сил, неожиданно восставших против власти. Так ли неожиданно? Снежные хлопья неторопливо падают на землю, покрывая и так холодные трупы вольнодумцев слоем замёрзшей воды. Ни один из них не пошевелился вновь. Толпа со временем редела, за спиной оставалось всё меньше бунтовщиков, однако отступать было уже поздно. “Идти вперёд”, – проносилось в голове молодого судьи. Слабость была непозволительна в возникшей ситуации, хотя её присутствие с каждым разом проявлялось всё более ощутимо. Рыжеватые, запутавшиеся от влаги волосы прилипают к лицу, иногда попадая в глаза, на минуту ослепляя своего носителя, но и времени на их обуздание не хватает – самый разгар наступления, слишком рано сдавать назад. Мельком оглянувшись, замечает, что “защитников” царской чести становится лишь больше, а план революционеров, вынашиваемый длительное время, плавится на глазах, точно разорванный лист бумаги, нечаянно брошенный в сверкающее пламя домашнего камина – лишь пепел, парящий в воздухе, служит напоминанием о незапланированном случае. Его мысли о предпринятых действиях всегда были иными, а только что произошедшие изменения в продуманных шагах стали доказательством того, о чём он так много рассуждал – неверная методика была избрана повстанцами для данного сражения. Дух не упал, но чувство обречённости пустило свои корни в душе бывшего лицеиста. Неужели это конец? Ослабевший, не имеющий возможности продолжать движение, он падает на охлаждённую зимней погодой землю. Пред ним расстилается каменная дорога, а над ним – лишь небо, бескрайнее, несущее в себе надежды и освобождение. Всегда отражающее их ясные мечты, в этот день оно изменило свою тематику: покрылось кроваво-красной пеленой страданий, увековеченных в лицах умерших на этой злосчастной площади людей. Вокруг ветает запах крови, застывшей, уже не бегущей горячей струёй по разгорячённому организму, внушающей лишь приближение смерти. А после тьма.. Давящая на мозг темнота, в которой не проглядывается ни один образ.

***

“Где я?”, – первая возникшая в разразившейся болью голове мысль. Затем вторая : “Что с остальными?”. Пытаясь привыкнуть к отсутствию света и осознать своё нахождение в незнакомом месте, Иван Иванович Пущин промаргивается несколько раз, плавным движением разминет затекшую за время прибывания в бессознательном состоянии шею и, наконец, поднимает голову перед собой, крутя ею по сторонам. В помещении не слишком холодно, он явно в комнате какого-то здания, но какого - определить крайне тяжело. Острая боль режет в зоне запястий, напоминая об ином неудобстве: использовать другие части тела не выходит, туго перевязанная верёвка отлично выполняет поставленную задачу - удерживает конечности декабриста, не намереваясь поддаввться внешнему воздействию. Она лишь сильнее стягивает руки и ноги, особенно больно проходясь по образовавшимся на коже мелким царапинам. Кровь из них пока не льётся, но с каждым движением дискомфорт усиливается, потому Иван решается поставить всё на своё зрение, дав возможность телу привыкнуть к новому положению. Картина, тем не менее, более ясной не становится. Последние воспоминания всплывают в памяти, но что было после? Одному лишь Господу Богу известно. Сердце отчего-то бьётся в нарастающем темпе. Нет, это не страх, скорее волнение, возникшее на почве непонимания происходящего.. Или чего-то ещё? Однако рыжеволосый молодой человек не успевает подумать об этом лишний раз. Где-то за стеной слышатся ровные шаги – точно присущие некой статной персоне, следящей за собственной походкой и ритмом, отбиваемым каблуками лакированных туфель. Дверь, находящаяся, как оказалось, прямо перед лицом, медленно распахивается, погружая комнату в свет... Изящная фигура, облачённая во что-то явно дорогое, медленно, но верно приближается. Пущин не понимает, кто или что именно стоит перед ним, но из чужих уст вырывается неожиданное: “Скажите, Иван Иванович. Вы верите в чудеса?”