Сумасшедший пакт

Падение вышло глупым, унизительным! Не падение, а скорее погружение в густой ворс ковра. Реальность опрокинулась, и вот уже тяжесть другого тела пригвоздила Мишеля к полу, выбивая остатки воздуха из груди, лишая воли, возможности отпрянуть. Бархат приглушенного смеха коснулся уха: «Душенька, ну что же вы, право». Мольба вырвалась жалким хрипом: «Месье». Рывок прочь — тщетен. Его бедра оказались в плену сильных рук, щелчок пряжки, и сознание схлопнулось до панического: «Ах!» — отзываясь на требовательный, хищный стон. Мгновение, и брюки вместе с исподним соскользнули вниз, оставляя его обнаженным, уязвимым. Озноб пронесся по коже, но не столько от страха, сколько от смутного предвкушения. Пальцы, увитые кольцами, ползали по нему, исследовали, очерчивая плавные изгибы тела; ныряли в сладкие ямочки; сжимали упругую плоть. Их упорство, не причиняя явной боли, обещало большее, манило к запретному. Стыд обжигал лицо. В глазах темнело от надвигающейся опасности. «Боже, прошу!» — шепот отчаяния. И вот губы, горячие, властные, на его коже. Режущее неприятие охватило его, острое и невыносимое; крик застрял в горле. Разум, объятый мучительной агонией, взывал: Бежать! Исчезнуть! Прекратить это любой ценой! Но тело, разморенное вином и сладким дымом, откликалось на ласки предательской дрожью и наперекор просило: пусть не прекращается. Миссир, точно читая несказанное, усилил нажим ладоней на трепещущих бедрах, целуя с какой-то ироничной нежностью. И Мишеля затопило. Не только мерзость, не только унижение; внутри, в том самом темном, запертом уголке души пробуждалось это. Опасное. Запретное. Что-то, что подтачивало стены сопротивления — томительное, сладкое. Не крик — сдавленный выдох вырвался из груди, погребенный в ворсе ковра; пальцы впились в жесткие нити, тело невольно выгнулось, и бедра дрогнули навстречу. Рык, низкий, гортанный. На миг его мучитель отстранился, чтобы любовно огладить, а после снова приникнуть губами — жадно, плотно обхватывая, издавая громкий, сосущий звук. Непотребно? Да. Отвратительно? Безусловно. Но оно пронзило Мишеля насквозь. Пьяный рассудок корчился, порождая чудовищные видения — пятна, фигуры, движущиеся в хаотичном танце, точно ангелы и демоны сошлись в битве за его душу. Взгляд метнулся к приоткрытой двери, и ужас парализовал его: там стояли… они. Не призраки, а невыносимые в своей четкости образы. Мать. Отец. Их черты, лишенные всякой теплоты, застыли в гримасах непримиримого порицания. Не лица любящих родителей, но лица судей, чьи глаза пронзали его, точно клинки. Мишель более не был мальчиком, бегущим по залитому солнцем лугу. Нет. Он снова оказался в ловушке, но уже не в грязном переулке детства. Он был мужчиной, каким стал — мужчиной, которого они презирали. Он почти различал их голоса, полные беспощадного разочарования: «Вот кто ты есть. Развратник! Позор!», — и сквозь этот кошмар, сквозь эхо их обвинений, единственный звук пробивался с жуткой ясностью, почти осязаемый, — голодное причмокивание губ и спертое, тяжелое дыхание рядом. — Рене, — выдохнул он — голос, лишенный отчаянной мольбы, вместо нее содержал тревожный, извращенный намек на… обожание? К мужчине, что держал его в плену, в омуте вожделения? И снова видение захлестнуло его — не здесь, на ковре в прокуренной комнате. Он был в другом месте, в огромном зале, похожем на сцену под сводами Оперы Гарнье. На нем черный балахон послушника, перед ним алтарь, пылающий огнем греха. И Миссир — высокий, темный, ужасающе прекрасный, тянул к нему руки. Звал. Склонялся так близко, что Мишель мог увидеть его лицо — бронзовое, совершенное в отблесках пламени. Язык, шершавый и настойчивый, уже не ласкал — безжалостно терзал податливую плоть, искал пути, проникал, стремясь раскрыть плотно сжатые губы. Все смешалось: боль, страх, дурман кальяна. Очертания предметов мебели расплывались, теряя четкость, реальность таяла, уступая место пьянящему желанию. Время утратило всякую власть. Мишель проваливался и возвращался, преследуемый фантомами; слышал слова, ласковые и проклинающие; чувствовал себя куклой в руках неведомой силы. Наконец, Миссир с последним поцелуем, полным обещания, отстранился и увлек его за собой, помогая подняться на четвереньки. Голова кружилась. Ворс под пальцами дрожал, превращаясь в зыбучие пески. Рядом замерли их тени, сплетенные вместе, и в их объятии Мишелю померещилось нечто дикое, первобытное; словно там, где должен быть обычный контур головы, проступил легкий абрис… рогов? Мишель вскрикнул, пытаясь вывернуться из сильных рук, но Миссир подавил его борьбу звонким шлепком по ягодице. Безумие. Миссир прижался вплотную. Сердце екнуло — вот оно. То, чего он страшился всей душой и вместе с тем жаждал до исступления. — Душенька, — томный вздох, удивительно нежный после всего, что случилось. Мишель ахнул. О, Боже! Как же он мог быть… таким? Эмоции рвали его на части — отрицание боролось с неодолимым притяжением. Довериться? Этому существу, рожденному в дурмане? Он закрыл глаза, принимая неизбежное. Позволил себе отпустить последние крохи сопротивления. Первое движение отозвалось резкой, пульсирующей болью, но за ней тут же последовало другое — копошение, возникшее где-то в районе живота, уносящее в пучину наслаждения и полного забвения. Он понимал, что пересекает грани дозволенного, что переступает через все, чему его учили, но сейчас ничто не имело значения. Гостиная наполнилась приглушенными, интимными звуками слияния. Мишель опустил голову, касаясь лбом мягкого ворса, в то время как Миссир двигался внутри него — рвано, иногда замирая на мгновение, будто прилаживаясь, но при этом сосредоточенно, увлеченно, держа за бедра и вжимаясь лицом в кудрявый затылок. Стоны? Нет, больше сдавленные хрипы, вырывались изо рта и тонули в нарастающем тумане возбуждения; слова превращались в бессвязное бормотание. И с каждой секундой, продлевающей эту экзекуцию, под натиском всепоглощающего удовольствия безвозвратно рушились старые представления Мишеля; не о себе — о жизни. Но странным образом, это приносило облегчение. В какой-то момент Мишель вскрикнул, содрогаясь, а затем по нему разлилось разлилось что-то, что заполнило его и оставило в этом измененном состоянии. Миссир обмяк, отпустил его. Мишель завалился на бок, беспорядочно шаря руками по ковру, пытаясь ухватиться за ускользающую действительность, но она распадалась на части, плавилась в жару пережитого. Последнее, что он увидел — улыбка Миссира. Похотливая? Триумфальная? Затем все померкло.       

***

Очнулся Мишель в бескрайнем мареве собственных ощущений; голова трещала, горло сжимал спазм, такой, что дышать становилось невмоготу, во рту сплошная Аравия, а тело… тело ныло, выкрученное, измочаленное, выжатое до последней капли сил. Он лежал на спине, утопая в мягкости пуховых подушек, что окутывали со всех сторон, словно матушкины объятия, немного притупляя остроту боли. Откуда-то издалека доносился слабый свет. Запах дорогого парфюма — чужого, не его — витал в воздухе, смешиваясь с ароматом табака и специй. Где он? Рассеянный взгляд упал на резное изголовье кровати, задержался на массивном комоде у стены, прошелся по картинам в золоченых рамах. Спальня? Чужая спальня. Память так кстати подсунула обрывки вчерашнего вечера: сладость вина, дурманящий дым кальяна, смех, прикосновения. И стыд. Нетерпимый, жгучий стыд. Мишель дернулся, стряхнув остатки дремы. Больно! Попытался пошевелиться — каждый мускул протестовал. И тут пришло шокирующее понимание: он голый. Абсолютно. Ничто не прикрывало его наготу. Холод пробежал по коже. Чувство беспомощности сдавило грудь. Значит, его? Нет! Он не должен был. Не мог! Но Миссир… О, Миссир был слишком искусен. Трепет ужаса прокатился вдоль живота, и Мишель не сразу осознал — он не один в постели. Знакомая большая ладонь коснулась его волос. Мишель с предельной осторожностью поднял голову с подушки. Перед ним был Миссир: лохматый, без привычной ухоженной строгости; в распахнутом домашнем халате из шелка, не скрывающего смуглой груди, поросшей жесткой щетиной. Он лежал рядом, склонившись над Мишелем, и медленно, почти любовно перебирал его спутанные кудри. Из-под полуприкрытых ресниц блеснули изумруды его глаз, и вот он: тот самый лукавый, торжествующий взгляд. Медленная, сытая улыбка тронула его губы. — Итак, — голос его был спокойным, почти будничным, — Вы здесь. Мишель отвернулся, не в силах вынести его присутствия. Обжигающая реальность положения давила невыносимо: незнакомая комната, гнетущая тишина, постыдная нагота и мужчина рядом, совершенно спокойный перед лицом произошедшего разрушения. Миссир, явно предвидевший подобную реакцию, вздохнул — то ли от полного удовлетворения, то ли от легкой, досадной скуки — и потянулся к прикроватному столику, где стояли две чашки, еще теплые. Взяв одну, он поднес ее к губам, отпивая неспешно, с грациозной непринужденностью. — Хорошо спали? — спросил он, прерываясь, — Нежились, как младенец среди подушек. Сравнение ударило новой болью. Мишель не был младенцем. Он был мужчиной, над которым надругались! — Как вы могли? — только и смог сказать он. Миссир издал короткий смешок, смесь снисхождения и скрытой угрозы. — И правда, как я мог? Когда что-то настолько естественное, живое вдруг раскрывается перед тобой, — он протянул руку, не касаясь, но проводя в воздухе над скулой Мишеля. Мишель отпрянул. — Не нужно. — Не нужно, что? — Миссир склонил голову, делая глоток. — Не нужно вспоминать? Но зачем же цензурировать столь изысканный опыт? Мишель зажмурился, с трудом сдерживая слезы. — Я вам… я же… — Ну-ну, полно, душенька. Выпейте кофе, — Миссир сунул ему вторую чашку, не встречая возражений, — Ничего страшного не случилось. Мишель покачал головой. — Я был пьян! Я был не в себе! — Вы были тем, кто вы есть, — парировал Миссир, — Тем, кого скрывали, кем боялись быть. Но я увидел. И более того, я восхищен! — Лжете! — воскликнул Мишель, но не отстранился, когда пальцы Миссира легли на его щеку, теплые и уверенные. — Думаете, это подлость? — Миссир усмехнулся. — Нет, Мишель. Это милосердие. Мишель закрыл глаза; слишком больно, слишком запутанно, слишком правильно, в какой-то извращенной, ужасающей форме. В ту же секунду мир пошатнулся, унося его в мягкую бездну. — Душенька, — прошептал Миссир. Мишель больше не плакал…        Поток слез иссяк, оставив на губах горький отголосок недавнего разочарования, смешавшийся со сладостью остывшего чая. «Нельзя. Грех. Грешник» — отговаривал слабый, почти заглушенный голос рассудка, голос матери, отца, общества. Бесполезно! Уязвимый перед чужой волей, Мишель смиренно принимал ласки, льющиеся вдоль линии плеч и груди — упоительное истязание, несущее в себе отдаленный, но узнаваемый след минувшей ночи. Сейчас, когда разум был ясен, он мог погрузиться в это без остатка, отдаться безмолвному, древнему искусству, утопая в неге, заливаясь краской смущения, но всецело плененный наслаждением. Он был одновременно собственным позором и апофеозом, открытый для воздействия человека, который, казалось, родился лишь для того, чтобы привести его к этой развязке; скульптора, в чьих руках он растаял податливой глиной. Миссир не спешил, мастерски орудуя его телом, тщательно изучая каждую его частичку, от трогательных, почти юношеских, несмотря на возраст, черт лица, до острых выступов костей и переплетений сухожилий, обтянутых тончайшей кожей. Чувствуя его близость, Мишель приоткрыл губы в немом стоне, отдаваясь абсолютной власти, что исходила от него — уверенность хищника, точное утверждение права. Признание без слов, печать, наложенная на его губы в поцелуе — символ долгого, извилистого пути, начало которого уходило корнями в прошлое. И Мишель знал, что это правда. Что иначе быть просто не может. Не сейчас. Ласки становились все глубже, откровеннее. То самое исследование — язык страсти, полный нежности и обладания. Плоть немедленно отозвалась, руки самопроизвольно потянулись, ища опору, и нашли обнаженные плечи Миссира. Скульптор продолжал свою работу: по животу, ниже, вдоль тонкой дорожки курчавых волосков, до внутренней стороны бедер, старательно разминая мягкую материю и придавая ей форму безоговорочного подчинения. Мишель понял — это акт подготовки, прокладывающий путь к сокровенному, к состоянию, когда каждая линия станет ответом на руку, создающую ее. Миссир не брал силой; он раскрывал его, вращал в приливе ощущений: надавливал здесь, сглаживал там, соскабливая слой за слоем излишки прежних недостатков. Нет, это нельзя было назвать насилием. Это было завораживающим танцем контроля и отдачи, где Мишель, несмотря на кажущуюся пассивность, был таким же творцом своего собственного преображения, подталкиваемый изнутри рвущимся наружу естеством. Он отдался моменту, став единым целым с тем, кто его раскрыл. Сумасшествие! Мишель просто сумасшедший, раз подобные вещи его возбуждают. Но было уже слишком поздно. Он принял новый облик. Стыд отступил, побежденный истиной тела, которая оказалась сильнее лжи ума. Не было резкого вторжения, лишь постепенное, осторожное заполнение. Чужая плоть не ворвалась, но влилась, подобно расплавленному металлу, заполняющему форму, придавая ей твердость и завершенность. Плавно, тягуче, почти невыносимо... Когда последний, сокрушительный гребень наслаждения обрушился на него, Мишель едва не задохнулся под его мощью, изогнувшись в непроизвольной судороге. Миссир замер над ним, каменный, молчаливый, ожидая, пока буря внутри него не схлынет, пока он не придет в себя после захлестнувшей его сладости. Мишель лежал, распластанный на сбитых простынях; ткань, смятая и влажная, прильнула к нему, как вторая кожа, удерживая остатки трепета. Стыд возвращался, медленно, подкрадываясь на цыпочках, но ему было трудно укорениться на почве, еще влажной от призрачного послевкусия совершенного греха. Легким движением Миссир приподнялся и улегся на спину, приглашая оседлать себя, сместить свой вес навстречу. Мишель откликнулся прежде всякой мысли, интуитивно понимая, чего от него ждут, и нежное содрогание, пробегающее по его телу, перешло в волну уверенности в ошеломляющей перспективе: Он держал ритм в своих руках, в покачивании бедер, подстраиваясь под ответные толчки снизу, чувствуя под собой живого, красивого мужчину, принадлежащего теперь ему, или которому принадлежал он сам. Руки Миссира сомкнулись на его талии, не сдавливая, но удерживая рядом; подталкивая, когда Мишель замедлялся, останавливая, когда движения становились слишком неистовыми. Позволяя вести, но под его контролем. Единым с ним. Мишель и правда ощущал нечто похожее на единство, на растворение в ком-то другом. Как будто-бы между ним и этим мужчиной, стоящими на двух концах бездонной пропасти, неожиданно вырос каменный мост, сотканный из взаимного желания, уступки и растущего наслаждения. Зная, чего ждать, тело с готовностью распахнулось навстречу, оставляя лишь мгновение чистого, голого бытия. Но стоило только шагнуть на мост, как пришло предупреждение, ясное и неотступное — немой протест, требующий остановиться: «Он сейчас рухнет». Изо рта вырывались все новые нечленораздельные звуки — вздохи, хрипы, обрывки чего-то, что могло бы быть плачем или благодарностью. Жар стал невыносимым, восхитительным. По телу пробежала последняя волна дрожи. Наступило затишье. Мост рухнул с оглушающим, зловещим грохотом, и его обломки затерялись в чернильном мраке бездны. Тела, еще мгновение назад сплетенные в неистовом танце, обмякли. Мишель, вспоротый изнутри острыми вспышками блаженства, в изнеможении рухнул на грудь любовника. Миссир обвил руками его спину, притягивая ближе. — Душенька моя, — повторил он в который раз. В его обращении виделась верность, не знающая предела, но не успел Мишель перевести дыхание, как суровая правда настигла его: ничего не изменилось. Страх не исчез. Вина, стыд, бремя выбора — все осталось на своих местах, лишь временно отодвинутое на задний план. Физическая близость не стерла дистанцию между тем, кто он есть, и тем, что он сделал. — Я не должен был, — прошептал он, закрывая глаза. Миссир рассмеялся, негромко, но от души. — Почему же? Мишель рассеянно всхлипнул, прижался к нему, обнимая в ответ, уткнувшись лицом в изгиб его шеи; цеплялся за него, за его силу, в надежде, что Миссир сможет защитить его от самого себя, от последствий его собственного выбора. Но даже прижимаясь так тесно, вдыхая его запах, слушая его сердце, Мишель понимал: все напрасно. Миссир не был спасением; в его объятиях не было защиты, лишь продолжение пути, с которого он уже не мог сойти.