Сумасшедший пакт

Дни. Недели. Месяцы. Время свернулось в тугой, непонятный узел, где каждый миг был похож на предыдущий, отделенный толстой, непроглядной стеной от всего остального. Мир остался там, снаружи. Где-то, под другим небом. Но иногда в этом вакууме вспыхивали картинки. Яркие, болезненно резкие — чужой смех, музыка, огни. Париж? Неужели он был таким? Или это только эхо? Эхо того, чего больше нет. Или никогда не было. Потому что здесь был только холод, проникающий под одеяло, под одежду, под саму кожу, несмотря на то, что в палате было тепло. Холод и тишина… и запах. Кислый запах, который не выветривался. Ни аромата дорогого табака, ни вкуса свежесваренного кофе на языке. Только тишина, холод и запах. И ощущение, что ты — предмет на хранении. Как он дошел до этого? Его разум не отпускал образ внезапного пожара, охватившего его прежнюю жизнь, оставившего на месте былого тлеющие угли.        Рене. Восхищение и отвращение. Нежность и унижение. Благодарность и ненависть. Дни, полные ожиданий, ночи, обернувшиеся бурей страсти, где один с несгибаемой волей и одержимостью всецело поглощал другого, удерживал, убеждая в необходимости происходящего. Но темная бездна самоотвращения не отступала, и каждый раз сладость соития отравлялась горьким привкусом вины. Мишель прекрасно понимал, что этот цикл не мог длиться бесконечно. Перед ним стоял выбор, обжигающий, грязный. Жизнь требовала платы, которую он не хотел отдавать. Сделка? Поступок? Условие, сказанное подсознанием, обещавшее ему спасение. От одной мысли дрожь прорастала в костях, заглушая даже привычные спазмы пустого желудка. В конце концов, не выдержав дикой пляски собственных эмоций, он сбежал. Сбежал от любовника, от самого себя, от хаоса. Он оставил квартиру, где провел последние годы. Оставил кольцо — подарок Рене, символ защиты и покровительства. Оставил письмо, полное горечи и раскаяния, в котором просил прощения за свою слабость, признаваясь, что просто не способен поступить иначе. Больно. Но он видел в этом единственный выход, лишь умоляя забыть и не искать.        Он приехал сюда, не понимая до конца, что делает, правильно ли поступает; не взяв с собой ничего, только самые необходимые вещи, книги и деньги, которыми собирался заплатить за свое забвение.        Доктор Легран, тучный, желчный человек с густыми усами и сверкающей лысиной, принял его практически без промедления и молча, изредка кивая и затягиваясь трубкой, выслушал его исповедь. Трясущимися руками Мишель передал ему деньги, объяснил цель своего визита. И вдруг мысль, до этого смутная, обрела ужасающую ясность: «Ты не знаешь, что делаешь. Ты не знаешь, по какому пути идешь», сопровождаемая картиной уставшего, помрачневшего Рене, читающего его письмо. Он вскочил не в силах этого вынести.        — Мне нужно идти, — пробормотал он, отступая к дверям, — Я ошибся, я не болен. Мне нужно вернуться.        Легран посмотрел на него с улыбкой врача, который видит перед собой интересный случай, а не живого человека, истерзанного сомнениями.        — Не спешите, месье, — произнес он ровным голосом, отложив трубку, — Присядьте, пожалуйста. Мы только начали разговор.        Мишель поколебался, затем, поддавшись, сел. Легран предложил ему воды, и Мишель не решился отказаться.        — Вы сказали, что ошиблись, месье, — произнес Легран, — Что заставило вас так подумать?        — Не знаю, — ответил Мишель, — Я просто испугался.        Легран добродушно усмехнулся.        — Не беспокойтесь. Страх — естественная реакция на перемены. Как вы себя чувствуете? Вам лучше?        Мишель кивнул, отставляя в сторону пустой стакан.        — Хорошо — продолжил Легран, — Вы поступили правильно, обратившись к нам. Это значит, что вы осознаете свою болезнь. Видите ли, обычно пациенты, страдающие от подобных недугов, отрицают свое состояние и упорно твердят, что они здоровы. Но отрицание — главный враг исцеления. Отвергая лечение, пациент лишает себя единственного шанса на выздоровление.        — Я понимаю, — ответил Мишель, все еще дезориентированный.        — Повторюсь, ваши сомнения совершенно оправданы, — заметил Легран, — Это защитная реакция организма, который не хочет расставаться с привычным состоянием, даже если оно патологическое. Но мы поможем вам преодолеть сопротивление. Мы научим вас видеть свою болезнь в истинном свете и бороться с ней.        Мишель кивнул еще раз, покорно, без шанса на отказ, понимая, что дороги назад нет. Он подписал бумаги, которые Легран разложил перед ним, не своим именем — чужим. Он не посмел бы вписать туда имя, данное ему родителями из вины запятнать или оскорбить их память, и по другим причинам… хотя и понимал, что идет на огромный риск. Врата молчания захлопнулись за ним, и впереди ждал долгий, неизведанный путь к исцелению. Но когда он покинул кабинет Леграна в сопровождении младшего персонала, осознание настигло его. Безмолвное напоминание, словно обещание расплаты: «Вспомни меня, когда будет слишком поздно. Вспомни меня, когда потеряешься во тьме собственного греха». Ключ повернулся в замке, ставя точку в принятом решении. Вот и все. Он сделал это. В ноздри ударил резкий запах карболки и еще чего-то неуловимо больничного, чего прежде знать не доводилось.

***

Началась другая жизнь — другие лица, другое имя, другая личность, вылепленная из ничего — без видимых следов прежних дней, которые Мишель тщился похоронить. Он не предполагал, что ждет его и старался заглушить всякое любопытство. Сумма, которую он внес, покрывала стоимость длительного пребывания в клинике, достаточного для того, чтобы залечь на дно и выждать, пока уляжется буря. Но позже придется искать новые пути, примерять новые маски. В этом заключалась его тайна, хрупкая и уязвимая, как тонкое стекло, готовое разлететься при малейшей неаккуратности. Его разместили на третьем этаже, в палате, просторной, без излишеств, но с оттенком солидности. Окно выходило во внутренний двор, присыпанный снегом. Чистый, безмятежный, почти идиллический вид… Рене говорил о зиме как о времени сосредоточенности и неспешной роскоши. О прибежище от суеты, о часах для нереализованных желаний. Рене любил хруст снега под ногами, хрупкое кружево инея на ветках, прогулки по заснеженным улицам, долгие вечера у камина, аромат хвои, свежей выпечки и горячего шоколада. Быть бы там. Но нет. Он должен был быть здесь. Лечиться… Клиника располагала к нему: персонал вел себя обходительно, но сдержанно, стараясь создать атмосферу уюта, обеспечить комфортные условия и досуг — все для того, чтобы пациент почувствовал себя не пленником, а гостем, сохраняющим свой статус и привилегии. Однако Мишель видел и другую сторону: Решетки на окнах, витые, замысловатого рисунка, призванного смягчить их назначение, но от этого не перестающие быть решетками. Двери, внушающие надежность, но лишающие права на конфиденциальность из-за наличия в них окошка, через которое можно было наблюдать за происходящим внутри. Так, благодаря этому окошку, младший персонал однажды подметил что-то, что счел подозрительным: Мишель читал. После ужина, при тусклом свете лампы. Маленький томик в потрепанной обложке. Бодлер. Когда дверь открылась, он не поднял головы, погруженный в любимые строки. Грубейшая ошибка. Чтение ограничили. Сказали, подобная литература подпитывает недуг, уводя ум в опасные фантазии, тогда как для выздоровления требуется погружение в реальность, в дисциплину. Все неугодные книги изъяли, уверяя, что стыдиться нечего, и все ради его же блага. Но Мишель воспринял это почти что, как кражу. Дни потекли вязко, однообразно, становясь еще более пустыми без возможности ускользнуть от размышлений, и ни прогулки по внутреннему двору, ни беседы с доктором Леграном, ни физический труд, ни даже медикаменты не могли дать такой возможности. И все, что оставалось — существовать, механически следуя распорядку: есть, спать, участвовать в терапии, при этом наблюдая за собой со стороны. Как некто чужой делает все «правильно», но при этом не чувствует себя живым. Целостным. Под маской безразличия кипели невидимые страсти, надежда соседствовала с отчаянием, страдание — с обещанием исцеления. Он не сдавался. Верил — все изменится. Старался быть послушным пациентом. Соблюдал все рекомендации, ожидая хоть каких-то улучшений, но хаос в душе если и затихал, то на короткий срок, чтобы вскоре вернуться с новой силой, медленно, но верно поглощая его изнутри. А потом, разбивая хрупкое затишье, в голове снова зазвучали голоса. Время вечерней прогулки, перед тем как всех загонят спать по палатам. Воздух колкий, пронизывающий. Младший персонал патрулирует по периметру, неотрывно следя за пациентами, бредущими вдоль расчищенных дорожек, в одиночестве или небольшими группами. Мишель сидел на скамейке, опустив голову, прижав к груди озябшие руки. И вдруг…        «Зачем ты здесь?».        Звук шел будто из другого мира, мягкий, ласковый, полный тоски. Тот голос, который некогда разгонял кровь, теперь принес только резкую, колющую боль под ребрами.        «Я просил слишком многого? Всего-то каплю верности». Мишель встрепенулся. Оглянулся. Рядом никого. Только другие несчастные, застывшие в своих страданиях. Над головой — серое небо, уныло давящее. Той ночью он не спал. Успокоительное не действовало. Мысли метались, как пойманные в ловушку. Всплывал Париж — набережная Сены, Люксембургский сад, книжная лавка. Иногда, сквозь полуобморочное забытье, слышались шаги в коридоре, тихий скрип двери, зов, как будто кто-то произносил его имя. Невозможно! Резко, в полумраке у изголовья возникла смутная форма. Мишель вскрикнул, вжимаясь всем телом в жесткий матрас. Форма молчала, просто присутствовала. Ему показалось, он узнал это присутствие. Форма медленно протянула руку — пальцы длинные, бледные. Касание, от которого веяло холодом. Мишель зажмурился, нырнув под одеяло с головой… Когда он вылез из своего укрытия, палата была пуста. Только лунный свет падал сквозь решетку окна.        Дождавшись утра, он, на свой страх и риск, рассказал младшему персоналу о происходящих с ним вещах. Те как-то отстраненно на него посмотрели. Вскоре изменился режим. Легран назначил новые препараты, ограничил трудовую терапию, рекомендовал полный покой и проводить больше времени на свежем воздухе. Лучше не стало. Голоса не умолкали, аппетит пропал, из-за непрекращающихся головных болей началась бессонница. В один из вечеров как обычно выпустили на прогулку. Небо во внутреннем дворе оставалось свинцовым, ни проблеска солнца… Мишель брел вдоль высокой ограды, нарочно отставая от других пациентов. Снег скрипел под ботинками. У основания одного из немногих чахлых деревьев, сквозь однородную белизну виднелась небольшая цветная точка. Что-то яркое посреди монотонной серости. Удивленный, Мишель сошел с тропы, проваливаясь по щиколотку в рыхлый снег. Приблизился. Под деревом лежала птица. Маленькая. Головка запрокинута назад, клюв приоткрыт, лапки скрючены. Замерзла. Насмерть. И снова воспоминание: Другая зима. Другое небо над Люксембургским садом. Он сидел на скамейке — румяный, как рождественский пряник. Совсем другой. Крошки багета тихо падали на снег у его ног. Мелкие воробьи слетались шумной стайкой — смелые, дерзкие, живые. Шустро клевали, порхали без страха перед человеком. Рядом кто-то смеялся — громко, звонко, наполняя воздух ощущением полного, непроницаемого счастья. Чья-то рука коснулась его плеча. Все хорошо. Было… Горло сдавило. В груди возникла зияющая пустота, мгновенно наполнившись чем-то жгучим, разъедающим. Мишель опустился на колени, не чувствуя холода проступающего сквозь ткань брюк. Осторожно взял в руки маленькое, окаменевшее от мороза тельце. Поднес к застывшим губам, согревая дыханием. Совершенно бессмысленная попытка вдохнуть жизнь туда, где ее уже не было. Из глаз хлынули слезы, не тихие — сотрясающие, не подвластные воле. Тело свело мучительным спазмом… Его заметили быстро. Младший персонал — двое крепких мужчин, остановились и подняли его. Руки разжались. Мертвое тельце птицы упало в снег. Его держали крепко, с обеих сторон, волоча обратно к дверям корпуса. Тело еще сводилось судорогой. Слезы непрерывно текли по щекам, но рыдания становились тише, сменяясь тяжелым, свистящим дыханием. Голова упала на грудь. Внутри, в теплом, душном коридоре, приступ постепенно ослабевал. Его довели до палаты, опустили на койку, измученного и опустошенного. Один из младшего персонала вышел, второй остался, что-то говорил, но Мишель не слушал. Вошел старший — низкорослый, с квадратным лицом. Он быстро окинул Мишеля взглядом. — Припадок? — Да, месье, — ответили двое из младшего персонала. Старший кивнул. Подошел, склонился. — Что ж. Весьма прискорбно… Старший составил отчет о «приступе истерии и нервной ажитации с элементами кататонии». Утром доклад лег на стол доктора Леграна. Тот просмотрел записи и кивнул сам себе. Лечение однозначно требовало коррекции. Седативные микстуры давали лишь временное облегчение. Требовалось что-то более радикальное, воздействующее на «расстроенную» нервную систему. Легран вынес решение: — Лечение номер два. Мишель еще не знал, что это означает, но подсознательно чувствовал, что оно добром не кончится. Диагноз, сформулированный на бумаге, обрел плоть в виде новых распоряжений и расписания. «Лечение номер два» означало вода…       

***

       Помещение для процедур представляло собой огромную комнату, выложенную от пола до потолка кафельной плиткой, без окон и с единственным выходом, который глухо захлопнулся у Мишеля за спиной, отрезая пути к отступлению. Безжизненная стерильность. Бездушная пустота. Массивные ванны из оцинкованного железа стояли вдоль стены, разделенные плотными занавесками, скрывающими от посторонних глаз тех, кто в эти минуты подвергался ритуалу очищения. Журчание и плеск воды перемежались приглушенными стонами. Казалось, сама жидкость впитывала чужие страдания, смывая не только грязь, но и невидимые раны, проникающие в самое сердце человека. Тяжело дыша, Мишель осмотрелся: ряд похожих на гробы конструкций из металла, краны, вентили и трубы, соединяющие их друг с другом. Паутина технического прогресса, холодная и безжалостная. Ему не предложили раздеться. Просто подошли и начали снимать одежду, быстро, без церемоний. Руки, сильные и грубые, касались его, вызывая смешанные чувства — от недоверия до нарастающей злобы. Его подвели к ванне. От воды поднимался пар, не густой, прозрачный. Снова руки. Подняли, осторожно, но твердо, опустили в воду, под голову положили свернутое полотенце. Тепло. Не обжигающее, но принимающее. Шум воды заглушил все внешние звуки. Ванну накрыли деревянной крышкой с предусмотренным отверстием для шеи, зафиксировав ремнями. «Меры предосторожности», — спокойно объяснил младший персонал. Первая процедура длилась долго. Когда Мишеля вынули из ванны, тело стало вялым, расслабленным. Его вытерли, одели, затем повели обратно по коридору, в палату, где он мгновенно провалился в сон… Вода в ваннах менялась. Иногда она была едва теплой, почти прохладной, вызывая легкое оцепенение, иногда горячей, вызывающей покраснения на коже, но все еще терпимой. Длительность процедур варьировалась: Мишеля могли оставить в воде на час и более, а могли выпустить уже через двадцать минут, без всяких объяснений. Утром — в воду, вечером — снова в воду. Отстраненность восприятия усилилась. Голоса? Иногда прорывались сквозь усталость. Слабее. Громче. Разницы нет. Они просто были. Вода смывала что-то внешнее, но не касалась того, что было внутри. Или касалась? Граница между телом и окружающим миром становилась тоньше в воде. Телесная оболочка переставала быть просто преградой. Она становилась… проницаемой. Влага проникала внутрь, или, возможно, нечто изнутри просачивалось наружу. Странная дрожь. Не от холода. Внутренняя. Во время одной из процедур температура воды перестала быть просто терпимой. Она изменилась. Это уже не была обычная горячая ванна. Кожа внезапно разогрелась изнутри, словно по венам хлынул кипяток. Чувство расслабления исчезло, уступив место нарастающему жжению. Легкое, почти незаметное покалывание переросло в треск, как от разгорающегося хвороста. Огненный жар поднялся от конечностей, распространяясь по всему телу. Мишель чувствовал, как плавится его мозг. Немыслимо. Невозможно, но реально до физической боли. Он попытался выпрямиться, уперся ладонями в крышку — бесполезно. Его успокоили, велели расслабиться. Не получалось — слишком горячо. Невыносимо! Когда крышку сняли, он был на грани обморока. Из ванны облаком поднялся густой, белый пар — не рассеивающийся и плотный. Плотная, белая завеса. Полумрак. Запах. Сладковатый. Удушающий. Зло. Коварный яд. «Этого не может быть!» — подумал Мишель, бледнея и задыхаясь. Вода — огонь. Пар… не пар! Дым! Смерть. Он обмяк, запрокинув голову. Двое из младшего персонала переглянулись со старшим, их взгляды оставались привычно отстраненными. В карте появилась запись: «Сильное нервное возбуждение в ходе процедуры. Пациент нуждается в наблюдении». Следующим утром, когда пришло время терапии Мишель отказался. Категорически. — Нет. Я не пойду. Там… там… — Месье, вам пора на лечение, — ровным тоном произнес младший персонал. — Нет! Там дым. Младший персонал подошел ближе, выражая терпеливое недовольство, граничащее с раздражением. — Это для вашего блага. Поднимайтесь. — Нет! Я не могу. Прошу вас. — Если вы не пойдете сами, мы будем вынуждены принять меры. Мишель вздрогнул. — Не прикасайтесь ко мне! Я спокоен! Он отпрянул к стене, отталкивая руки, что к нему тянулись, заведомо зная, что справиться с ними не сможет, но инстинкт гнал его прочь от воды, от дыма, от места, ставшего вратами в кошмар. Его скрутили, подняли, несмотря на отчаянное сопротивление. Он рвался, кричал: о зле, о дыме, о том, что его хотят забрать, ругал Гете и курение, обвиняя их в своем безумии, но младший персонал не обращал внимания на бред, льющийся из его уст. — Раз! Два! Три! — скомандовал один. Мимолетный запах озона. Ледяная вода. Мишель забился в руках младшего персонала. — Нет! — взмолился он, — Только не холод! Я замерзну! Замерзнет… совсем, как та несчастная птичка. С последним рывком его силой опустили в воду. Шок. Не от температуры. От вторжения. От насилия. Голоса отступили, вытесненные физической реальностью. Крышка опустилась. Темнота. Резкий щелчок ремней. Заперт. Внутри льда. Внутри себя…