Без права на выбор

Индржих ехал медленно. Словно надеялся, что дорога не кончится. Что шаги копыт по мокрой земле — это всё, что от него останется. Возвращение в Раттае отзывалось внутри глухо, словно нож, воткнутый слишком глубоко, чтобы вытащить. С каждым пройденным километром дышать становилось труднее. Воздух был мокрым, вязким, будто сам город отказывался принимать его обратно. Глаза жгло — от ветра, от усталости, от чего-то ещё, чему он не позволял подняться выше горла. Сдерживался. Пока мог. Жалеть себя он ещё успеет. Потом. После встречи. После него. Бастард въехал в спящий город крадучись. Камни мостовой гасили звук копыт, и даже ночь будто старалась помочь ему — обернуть во тьму, спрятать, прижать. Он не спешил. Остановился у своего пристанища — сарая, где стены пахли плесенью и грязью. Там, где начинался его покой — в нищете, в забвении. Привязав Сивку корыту, вошёл внутрь. И первым делом — закрыл ставни. Резко. Боялся, что кто-то услышит. Его дыхание, всхлипы и дрожь. Мир должен спать. Пусть спит. Пока он медленно тонет. Где-то наверху, в замке, Ян, должно быть, уже отдыхал. Среди подушек, меховых одеял, запаха пчелиного воска и высушенной лаванды. В тишине, что полагалась тем, кто родился в шёлке и не знал холода даже в самые лютые зимние ночи. И Индржих надеялся на это — всеми остатками себя. Пусть он спит. Пусть их встреча подождёт. Сегодня — он слишком устал. Слишком пуст. Индро упал на жёсткий матрас, набивка пахла старыми днями: сеном, потом и пылью. Раньше этот запах вызывал брезгливость — теперь же был утешением. Он уткнулся лицом в ткань и уже не держался. Слёзы катились беззвучно. Только редкий всхлип, резкий вдох — как ржавый гвоздь, вбитый в горло, — выдавал, что он всё еще жив. Прошло с десяток тяжёлых минут, когда скрипучая дверь издала жалобный стон, приоткрылась, впуская. Индро не обернулся. Не было нужды. Он знал. Чувствовал. Сначала — странное напряжение в спине, будто воздух сменился. Потом — ту самую дрожь по связующей нити, что не рвётся, сколько бы ни пытались. Ян. То, что отозвалось в нём — постороннее, колкое. Отвращение и смущение — Ян нёс в себе, даже не осознавая, как бросает их через связь. А Индржих поймал. И принял. Сжался, как под ударами, что не оставляют синяков, но ломают тебя изнутри. Птачек не произнес ни слова. Только глянул на ставни — быстро, как проверяют, не приоткрыта ли дверь в чулан с гнилью. Запер щеколду. Пан не собирался задерживаться. Пришёл взять — и уйти. Шаги. Узлы на шоссах. Движения — резкие, раздражённые, будто сама необходимость быть здесь отдавала ему пощёчину. Он не снял верха. Индржих знал ритуал, знал, как всё будет. Рывок — и бастард лежал на спине. Глаза их не встретились. Он отвёл их, вцепившись в щель между досок, в смутную тень на потолке — во всё, что могло хотя бы на миг унести его прочь отсюда. Молчал, боясь, что любое слово станет последним ударом — тем, после которого уже не поднимешься. Птачек лишь хмыкнул и почти равнодушно сел сверху. Индро уловил запах — терпкий, тяжёлый и липкий, смесь свежего пота и женских духов. Тошнота подступила. Ян не счёл нужным даже смыть с себя остатки чужого тела, прежде чем явиться к нему. Пальцы шляхтича вцепились в его вялый член, поспешно направляя в себя. Быстро, почти небрежно. Индро ощутил, что Ян смазан, подготовлен заранее. Но даже это не разжигало в нём и толики интереса, желания. Ни малейшего возбуждения — только холод, свинцовая тяжесть в груди и упорное отвращение. Его мутило. От Яна. От себя. От собственной слабости и бессилия. От того, что позволил довести всё до этого. Что тогда, в первый раз не воспротивился и не вырвался. Просто лежал, позволял — потому что связь тянула, давила, ломала. Его выворачивало от самой ситуации, в которой они оказались. От взгляда шляхтича— холодного, отстранённого, смотрящего сквозь. Ян тоже ощущал это, всё — до последней капли презрения. Молодой пан сделал ещё несколько безуспешных попыток заставить чужое тело подчиниться, ожить. Но член Индро оставался вялым и мёртвым, как и всё внутри него, что могло бы отозваться на прикосновение. Это только сильнее распалило гнев Птачека. — Как хочешь, — прошипел он. — Не желаешь трахнуть меня — тогда я сделаю это с тобой. Резко отодвинувшись, раздражённый, Ян потянул за ткань, стягивая с Индро бельё ещё ниже, обнажая чужие бедра. Птачек поднёс два пальца ко рту, смочив их слюной, и без промедления вдавил внутрь — грубо, без тепла или ласки. Это не имело ничего общего с близостью. Не было ни желания, ни взаимности — только голая власть, попытка подавить, забить свою ярость и унижение, пульсировавшие в нём с каждой секундой. Слюны оказалось ничтожно мало, чужая слизистая сжалась от боли, но ему было всё равно. Индро вздрогнул — тело дёрнулось судорожно, словно в попытке защититься, свернуться, уйти от вторжения. Ян крепко вцепился в его волосы с такой яростной силой, что боль пульсировала в затылке горячими кольцами, разливаясь по шее. Когда давление слилось с грубым проникновением — чужими, беспощадным — из глаз Индро скатились первые капли. Не рыдание — слёзы текли скорее от боли, как кровь из открытой раны. Связь пульсировала, и сквозь неё чувствовался Ян — его резкое, нетерпеливое, с лёгким привкусом отвращения, к нему или к самой ситуации, Индро не мог разобрать. Птачек злился, что чужое тело не откликается, злился на себя, что всё равно нуждается в этом. Бастарда внезапно замутило сильнее. Ком подступал к горлу, дыхание сбивалось, грудная клетка сжималась, словно в тисках. Он знал — ещё немного, и его вывернет. И дело было не только в боли. А в всей этой мерзкой, душной, липкой сцене, где не осталось ничего — только боль, связь и глухое молчание. Не теряя времени, Ян ввёл член и задвигался — быстро и грубо, без тени заботы. Он желал, чтобы всё это побыстрее закончилось. Индржих лежал, уставившись в потемневший потолок, где плесень вырисовывала призрачные картины. Секунды — вязкие, рваные — капали где-то меж рёбер. Каждая длилась вечность. Он мало что чувствовал. Только глухое давление, сухое жжение и скрежещущее трение — как будто кто-то терзал изнутри жёсткой соломой. И тошноту — тягучую, медную. Здесь не было место связи, чувствам и близости. Это было молчаливое заклание, медленный обряд, где тело приносили в жертву — пустоте. Ярости. Просто ещё один акт подчинения. Просто чужая воля, вбитая в плоть. Просто ночь, которая никак не кончалась. Стоило лишь связи вновь потеплеть под кожей — не жаром желания, а тугим, глухим натяжением — как Ян резко замер. Он кончил почти беззвучно, с коротким, выжатым до хрипа выдохом. На миг всё стихло. Пан, откинувшись назад, бросил взгляд на его пах. На всё ещё мёртвый, покорный вялости член бастарда. Ни отвращения, ни насмешки на лице — только пустота. Мраморная, непроницаемая. Он не сказал ни слова. И не собирался. Молчание накрыло их, словно саван. И, быть может, именно в нём Ян чувствовал себя в безопасности. Шляхтич вынулся, тело Индро отозвалось судорогой пустоты — чужое тепло исчезло, оставив за собой только боль и липкий холод. Птачек огляделся. Его рука потянулась к тунике — чистой, свежей, той самой, что Индро приготовил на утро. Он хотел надеть её утром, показать себя Яну — хоть немного лучше, хоть чуть-чуть достойнее. Хотел... но в этом не было уже смысла. Ян вытерся подолом, не глядя, бросая ткань обратно на стол. Никаких слов. Ни сожаления. Ни даже взгляда. Индро медленно перевернулся обратно на бок, сжимаясь. Он боялся, что если встретится с его взглядом — снова расплачется. Связь родственных душ делала из умных людей — глупцов, из храбрых — трусов. Видимо, с ним произошло то же самое. «Нужно поспать. Завтра станет легче. Связь напиталась...» — думал он, вцепившись в солому, как во спасение. Прежде чем сон затянул его в рваную, беспокойную пустоту, он услышал скрежет задвижки. Ян уходил. Тот, с кем их связала судьба. Человек, что был дан Богом, чтобы защищать и любить — покидал его, оставляя в темноте, после всего причинённого. Злость сгорела. В пепле осталась только усталость — тяжёлая, как мокрая ткань на плечах. Хотелось забыться. Хоть ненадолго.