Без права на выбор

Индржих метался во сне, словно в горячке. Кожа покрылась тонкой испариной, дрожь достигала нутра костей. Так отзывалась связь – натянутая, но одинокая. Он поднялся так медленно. Плечи ломило, суставы будто налились старым тягучим воском. Внизу спины пульсировало — тихо, но неумолимо, как клеймо, что просвечевает даже сквозь одежду. Его не соскоблить. Оно — не на теле, а внутри, в нём. Рука скользнула по полу, наткнулась на ткань одежды. Пальцы сомкнулись, и в этом простом движении — внезапная волна тошноты. Не телесной. Не воспоминание. Скорее — от того, кем он был, и кем ему пришлось стать. Индро притянул вещь ближе. Туника. Со скромной вышивкой, выбранная когда-то с тихой гордостью для визита в Раттае. Ткань мялась под пальцами, а подол слипся — он сразу понял, отчего. Тяжёлый выдох вырвался помимо воли. Уголки глаз защипало. Вынув бурдюк с водой бастард щедро лил воду на белёсое пятно, пытаясь смыть то, что уже въелось. Он вышел во двор, будто вынырнул из затянувшейся дремы. Солнце полоснуло по глазам — резко, почти что со злобой. Пришлось зажмуриться, чтобы не выругаться. В голове пульсировал гул, на грани звона. Но думать о боли не было времени. Были цели, были мелкие задачи: продать, купить, исчезнуть. Покинуть этот чёртов город — пока Бог не наказал его пуще прежнего за одно только присутствие здесь. Индржих как раз склонился над седельной сумкой Сивки, перебирая в пальцах бутыльки и повязки, когда над головой раздался смех — лёгкий и переливчатый, почти хрустальный. Слишком живой для этого утра. Он поднял взгляд. На балконе верхнего этажа стояла девушка, опершись о каменные перила. Молодая и светловолосая. Ветер играл с её волосами, поднимал пряди, как ленточки на ветру. На ней было что-то светлое, чистое – не роба служанки, но в осанке не читалось выученной строгости, что благородные девицы носят подобно броне. Словно полевой цветок, затерявшийся в вазе роз. Простолюдинка. Индржих замер, понимая, чьи духи уловил вчера на кончиках пальцев Птачека. В горле запершило, пополз холодок, короткий и цепкий, будто чужие мертвые пальцы скользнули вниз по затылку. Мысль вспыхнула и тут же унялась. Грязная, ненужная. Отвращение. Не к ней — нет. Только лишь к Яну. Бастард резко отвернулся. Воздух вдруг показался густым, солнечный свет — навязчивым. Во дворе становилось тесно, и Индро знал, что дольше оставаться здесь он не сможет. Зашагал в сторону города не оглянувшись. Площадь с раннего утра кипела жизнью. Лавки распахнулись, запах сдобы и пота плыл меж прилавков. Люди сновали, переговаривались, торговались. У столба, как водится, болтался какой-то бедняга — то ли обворовался, то ли перепил на свою голову. Лицо у него распухло, измазано грязью и овощной трухой, у ног лежала репа и гнилое, кем то брошенное в порыве ярости яблоко. Индро не стал вглядываться. Таких здесь хватало. Он выдохнул. И впервые за утро ослабил плечи. Забрёл к знакомому купцу. Отдал часть добычи — мелочь, снятую с мёртвых бандитов. Тот платил скупо, но без разговоров. Латы — особенно с левой ноги — понёс к броннику: их хорошо помяло, когда половецкий дезертир со всего размаху ударил его перначом. Потом — к портному. Взял пару новых туник. Простых. На этот раз — без претензий и без надежды на чужое внимание. В мясной лавке пополнил запасы — вяленое мясо, немного хлеба. И ещё — кусок вырезки. Для Барбоса. Хотелось, чтобы хотя бы один из них сегодня испытал радость. В конце концов он почувствовал себя лучше. Головная боль отступила, не покинула его, но стала чуть дальше. И даже связь перестала душить, припуская горло, оставив на коже только тень от петли. Он успел сделать всего несколько шагов, когда его окликнули. — Индржих, тебя к себе попросил… — затараторил молодой стражник, но Индро перебил его, ответив первым: — Да-да, пан Радциг. Я как раз собирался к нему. Сейчас… — Нет же, — стражник замотал головой, бровил взгляд на башни Пиркштейна. — Пан Ян. Сказал, чтоб тебя из города не выпускали, пока не явишься. Индро замер. Словно не слова то были, а клинок, легонько коснувшийся его живота. Дурнота вернулась. Индро знал. Почти знал, что так и будет. "Пока я жив — он будет рвать меня по кускам. Мелко и тщательно. Чтобы ничего не осталось." Бастард не ответил, выдохнув сквозь сжатые зубы проклятие. Пальцы дрожали, и чтобы унять их, он сжал кулаки. Замок полнился тишиной. Поднимаясь по лестницы, Индро держал тепм шага, игнорируя, как под кожей стягивается страх. Ян был в покоях. Спокойный и собранный. Листал книгу в толстой старинной обложке, как в самый обычный день. Рядом, чуть наклонившись, сидела девушка. Пальцы её мягко скользили по его волосам, а губы шептали что-то едва различимое — как будто утешение. Птачек обернулся, почувствовав. Книга захлопнулась, и шляхтич, не говоря ни слова, легко коснулся девичьей щеки губами, ставя точку в их разговоре. Она капризно повела плечом, глянула в сторону Индржиха — не пристально, но достаточно, чтобы он ощутил себя лишним. Ян бросил ей что-то небрежно шутливое и хлопнул по бедрам, вызывая лишь смех и недовольное фырканье. Девушка поднялась и покинула спальню. С улыбкой. Индро отвёл взгляд. Внутри что-то дрогнуло от слабой ревности. Ян ещё миг улыбался — натянуто, будто лицо его было вырезано из воска. Но стоило ему взглянуть на Индржиха — и выражение угасло, словно святой узрел падшего… и не нашёл в себе жалости. — Связь пуста, — произнес Ян, нарушая тишину первым. Голос звучал притворно обыденно, но пальцы сжались с сухим хрустом. Он сделал паузу, чтобы удержать что-то внутри. — Видимо, важно, чтобы оба чувствовали хоть что-то. Хоть малейшее... удовольствие. А ты вчера... Пан оборвал себя — коротко, словно испугался, что скажет больше, чем следовало. Но затем продолжил, уже иначе — скользко и холодно, как змея, нашедшая щель: — Раздевайся. Ложись. И сделай, как должно. Без жалоб, без этих своих жалких стенаний. Я не стану мараться об тебя трижды. Лицо Индро дёрнулось. Он закачал головой, пытаясь стряхнуть с себя наваждение, да только осадок осел под кожей. Да, раньше действительно помогало. Подпитка — как мазь на открытую рану: на время унимала боль, давала силы, позволяла делать вид, что они — никто друг другу. Но теперь... Теперь что-то внутри пошло трещиной. Так лопается нитка, державшая шов вместе. Индржих криво оскалился. Ему до боли хотелось уйти. Но более – выпалить всё. До последнего. Пусть Ян услышит. Пусть захлебнётся. Пусть сгорит — если справедливость вообще знает, как пахнет горелая плоть. Индро ведь знал, на что был способен. Он убивал. Много и часто. Резал. Брал, что хотел. Без страха и угрызений. Так почему же даже мысль о том, чтобы причинить зло Яну — пусть даже в ответ — отдавалась в нём таким невыносимым звоном? Боль вернулась, разрывая череп изнутри. Они схватились за головы почти одновременно — по связи прошёл разряд. Птачек заскулил, низко, почти по-звериному, сжавшись, как от удара под дых. Он выпрямился с трудом — взгляд был тусклым, смазанным, будто после горячечного бреда. — Чего ты ждёшь? Мягкой перины? Поцелуя в свою волосатую задницу? — голос Яна резал тишину. — Раздевайся и ложись. Пока эта дрянь не свела нас обоих в могилу. Индро не двинулся. — Нет... — выдавил бастард, почти шёпотом. Слово упало между ними, как камень на дно высохшего колодца. И в ту же секунду боль отпустила. Исчезла —будто невидимая кирка перестала с остервенением дробить череп — давящая тяжесть ушла, оставив за собой пустоту и облегчение. Ян выдохнул. Глухо, будто воздух вышел из прорванной бурдючины. Потёр лоб, прежде чем до него дошли слова Индро. — Что значит — нет? — Голос его стал острым. — Я говорю — ты слушаешь. Я приказываю — ты подчиняешься. Всегда... — Нет, — перебил Индро. — Уже нет. С него спадало что-то неназываемое: тяжесть, страх, чужая воля. В теле появилась лёгкость, в голове — ясность, как в день, когда впервые видишь чистое небо после затяжной бури. Он поразился, как просто то оказалось — сказать вслух, что давно уже жило в груди. Ян бросился вперёд. Пальцы вдавились в горло, туда, откуда только что вышло непослушание. — Повторяю. Я — приказываю. Ты — подчиняешься. — Так было раньше, мой господин, — прохрипел Индро, но взглядом не дрогнул. — Но сейчас… я отказываюсь. Ян застыл — будто не до конца понимая, что делает. Пальцы разжались, но не покинули — скользнули выше по шее бастарда. под самый край уха, грозя вплестись в волосы. Индро сам отстранился. Сдерживая дрожь одною лишь волей. Воздух входил в него туго. — И что ты мне сделаешь? — вопрос прозвучал с дерзостью, но дрожь всё ещё жила в нём. Не от страха. От ярости. От той зловонной каши, что бурлила, разъедая душу изнутри.— Позовёшь стражу? Прикажешь им раздвинуть мне ноги и держать крепче? Всё равно не выйдет. Сам сказал — необходимо желание. Пламя ярости вспыхнуло в глазах Птачека. Гордость, уязвлённая до глубины, напрягла его челюсть. Он медленно скривился: — Будь добр, раз уж начал — закончи. — Мы сделаем, как я скажу. Или не сделаем вовсе. — Что?.. — Ян шагнул ближе, голос его был тих, но зловещий. — А не вырвать ли тебе язык за такие слова? — Либо так... либо я ухожу. Прямо сейчас, — сказал Индро, глядя ему прямо в лицо, больше не признавая чужой власти. Молчание прорезало комнату. Кулаки Птачека сжались так крепко, что побелели костяшки. Словно он пытался удержать в себе что-то чудовищное. Но проиграл. — Тогда проваливай, — выдохнул шляхтич сквозь зубы. — Как знаешь. Дело твоё, господин, — произнёс Индржих с холодной ясностью, наконец перестав бояться. Он развернулся и вышел. Шаг за шагом, неустойчиво ступал словно по льду. Каждый шаг — тяжесть, но каждый вдох — освобождение. Связь за спиной дёрнулась и забилась, — но теперь в ней чувствовалась иная решимость, как будто что-то изнутри подталкивало: иди. Не оборачивайся. Будто она сама, вопреки всему, шептала: выбери себя. На этот раз — выбери себя. Он ждал оклика: угрозу, насмешку, новое оскорбление. Но в ответ раздался лишь щелчок замка, краткий и окончательный, яснее любых слов. И тогда наступило опустошение – такое, будто за спиной рухнул мир, не оставив после себя даже пепла. Но вместе с тем пришел и покой. Индржих спустился во двор, закинул пожитки на Сивку, затянул покрепче ремни. Всё внутри было тугим комом — злость, усталость. Бастард взобрался в седло и уже собирался тронуться с места, когда взгляд непроизвольно скользнул в сторону и зацепился. У стены, в самой тени кухни, стояла девушка, смеясь с лёгкой, звонкой непринуждённостью. Светлая прядь выбилась из подручной косы, и она, смахнув её, продолжила оживлённо болтать с кухаркой, не замечая, что за ней наблюдают. Облаченная в тонкий плащ — слишком изящный для крестьянки. Как и смех — слишком свободный для замка, где по ночам люди плачут. Индржих глядел и глядел. Она не любила Яна, но испытывала тягу к блистанию. К кольцам на пальцах, к тепло панских покоев, к взглядам, что ловит пока греет чужое ложе. А Ян забудет её, как позабыл и всех прежних, как забыл бы самого Индржиха, если бы мог. Сивка сделала первый шаг, наконец унося его прочь, в сторону Тальмберга.