Без права на выбор

Индро в который раз склонился над учётной книгой, вглядываясь в строчки цифр, перелистывая страницы, возвращаясь к прежним расчётам — и всё напрасно. Недостача ускользала от логики. Корчма платила вовремя, купец — надёжен. Конюшня, оружейная, лесорубы, пекарня — каждый приносил пусть скромный, но стабильный доход. И всё же… что-то не сходилось. Где-то, среди этих аккуратных цифр, таилась ошибка. За окном сгущались сумерки. Над Прибыславицей завис вечерний покой: в окнах домов вспыхивали огоньки, на улицах редели шаги. А новый рихтарж всё ещё сидел, окружённый пергаментами. В косяк открытой двери постучали — тихо, словно не хотели спугнуть чьи-то тяжёлые мысли. — Индржих… — прозвучал голос Мариуса — бывшего землемера, а ныне советника и ближайшего помощника Индро.— Не пора ли сделать передышку? Учетные книги, поверь моему опыту, подождут. А вот твоё зрение может и не простить такой усердности. Индро, внимая совету, тяжело выдохнул и выпрямился — будто вновь вспоминая, каково это, сидеть без тяжести в плечах. Но вдруг в виске кольнуло — резкий, пульсирующий импульс пробежал по голове к позвоночнику, и бастард непроизвольно поморщился. Поначалу он списывал головную боль на напряженные дни— бесконечные расчёты, заботы о людях, тревоги за стройку и гроши. Но с каждой неделей становилось яснее: усталость здесь ни при чём. Три месяца прошло с их последней с Птачеком встречи. Три месяца — сплошного труда. Прибыславица росла, жила и крепла — а вместе с ней креп он сам, обретая уверенность в собственных силах. Земля под ногами будто поддерживала его. Утро за утром приносило новое начало, полное целей. Но за всем этим — в тени— медленно тускнела связь. Нить, что соединяла его со спутником, становилась всё тоньше. Всё тише. Она больше не отзывалась звоном при каждом воспоминании, не трепетала в груди от случайной мысли. Лишь стягивалась медленно, но неотвратимо, в тугой, ноющий узел. Сначала это было лишь лёгкое беспокойство где-то на краю сознания. Потом — гулкая пустота по утрам. А теперь — вернулась и боль. Тупая, точечная, настойчивая. Словно тело взывало к тому, кто, казалось, снова позабыл о нём. Индржих провёл ладонью по волосам, пытаясь унять спазм. — Ты прав, Мариус… — пробормотал он, поднимаясь из кресла.— Который час?.. Хотя… не слишком ли рано для пары кружек? — Солнце село, — отозвался Мариус с кривой усмешкой, поворачивая голову к выходу. — Скоро колокол пробьёт на вечернюю молитву. Самое время для пива. Пойдём, друг, пока ты окончательно не стал частью этих бумаг. Они вышли во двор, в тишину наступающего вечера, мягко окутывающую их. Не гулкую и тёмную, а дышащую. Жизнь здесь не замирала, лишь меняла ритм: дневной шум уступал место вечернему покою, когда всё кажется ближе и важнее. Справа теплый ветер доносил аромат свежеиспечённого хлеба — с мёдом, ржаной мукой и лёгкой дымкой из-под навеса пекарни. Вдалеке потрескивали очаги. Слева, в полумраке, всё ещё работали каменщики, с загорелыми шеями и пыльными руками они ловко укладывали тяжёлые блоки у стены костёла. Лесорубы сгружали брёвна, вполголоса переговариваясь. Один из них напевал тихую, но знакомую с детства мелодию. Куры шмыгали меж ног, перепархивали, стараясь скрыться от разыгравшегося Барбоса, пока Малинка с Брусникой лениво зевали возле сарая. Из кузницы, тускло освещённой сальной лампой, доносился глухой, ритмичный стук молота. Звук был ровным и звонким— словно сердце самой Прибыславицы, что продолжало биться даже вечером, не замирая ни на миг. Бастард замер и наконец вдохнул полной грудью. Всё это — результат труда, веры и упрямства. Всё, что они создали здесь своими руками. И всё же… в груди его пустовало. Индро мельком взглянул на Мариуса — тот уже держал путь к корчме, на ходу махнув рукой крестьянину. Когда мужчины сели за один из уличных груботесанных столов, доски их были ещё тёплыми от дневного солнца. Служанка тут же заметила гостей. Её передник был испачкан мукой, щёки раскраснелись — от спешки, а может быть, от лёгкого смущения. В глазах светилась деревенская живость. — Что панове желают? — спросила она, пригладив выбившуюся прядь. — У нас как раз поспела похлёбка — жирная, наваристая, с луком и шалфеем. И хлеб вот-вот вынут из печи — корочка только запекается, мягкий будет, ароматный. Индржих только махнул рукой: — Есть не будем. А вот от пива не откажемся. — Уже несу, — с улыбкой откликнулась девушка и, развернувшись, убежала во внутрь. Индро оглядел двор, прищурившись. Завсегдатаи корчмы уже давно обосновались на своих привычных местах. Фрицек и Матуш, как обычно, перекидывались костями и ленивыми колкостями, не имея ни малейшего намерения найти себе хоть какое-то дело. Индржих давно махнул на них рукой — от подобных бездельников ждать было нечего. В углу двора, под навесом, спала пара пьянчуг, прибившихся к поселению, но так и не осевших по-настоящему. Работы не искали, зато пиво находили без труда. Но вот кого действительно не хватало — так это Адама, корчмаря. Ни у дверей, ни у бочек — нигде не было видно его рослой фигуры и вечно взъерошенной головы. Рихтарж оглядел двор еще раз, повёл плечами, и наконец обратился к Мариусу: — Что-то Адама не видать. С ним ничего дурного не приключилось? Мужчина фыркнул в ответ, как человек, которому не в новинку приходится рассказывать свежую сплетню: — А ты не слыхал? Адам теперь частенько наведывается в соседнюю деревню. Говорят, встретил там родственную душу в одной из местных доярок. Вот и крутится паренёк теперь вокруг неё днями напролёт, как мотылёк вокруг свечи. Индржих удивлённо приподнял бровь. Он был наслышан о местных сплетнях — знал, кто с кем ссорится, кто кому в долг не даёт, но об этом до него вести не доходили. — Бедолага, — пробормотал бастард, усмехнувшись вполголоса. — Ещё один несчастный глупец. — Да с чего же? — Мариус покачал головой, глядя в сторону. —Парень он видный. Встретил свою спутницу — ну так и пусть держится за неё. Может, сюда привезёт. Сделает хозяйкой корчмы. Детей нарожают, будут вместе жить — хлеб печь, пиво варить… Землемер помолчал, потом добавил чуть тише, с почти незаметной улыбкой: — Ты же слышал, как у родственных душ всё бывает. Сплошная гладь, благодать да счастье до конца мирской жизни. Не каждому такое дано. Возможно, нам с тобой так и не суждено будет понять, каково это. Мариус замолчал, медленно выдохнул и опустил взгляд на стол, будто сам не понял, зачем сказал это вслух. Индржих слушал молча. Слова повисли в воздухе, задевая что-то глубоко внутри. Он тоже знал эти байки. Слышал их десятки раз — о счастье, о безмятежной любви, о душах, что находят друг друга, несмотря ни на что... И он верил. По-настоящему верил — до встречи с Птачеком. — Панове, держите! — раздался вдруг весёлый голос, вырывая их обоих из размышлений. Служанка ловко поставила на стол две кружки. Доски под ними быстро увлажнились — пиво золотилось, а над каждой кружкой поднималась пышная, густая шапка пены. — Всё самое лучшее, свежее и прохладное — для наших уважаемых управляющего и землемера, — с достоинством ответила она, слегка наклонив голову и улыбнувшись по-домашнему тепло. — Устраивайтесь поудобнее. Если что понадобится — зовите. С этими словами она посмотрела на Мариуса — и в её взгляде промелькнуло нечто большее, чем просто учтивость, глаза задержались на долю секунды дольше, чем следовало бы, а улыбка оказалась тёплой, ласковой — такой улыбаются тем, чьё присутствие неожиданно согревает. Потом девушка повернулась и ушла. Мариус проводил служанку взглядом. Лицо мужчины стало чуть мягче, глаза — теплее. Он усмехнулся, поднял кружку и, не глядя на Индржиха, произнёс: — Знаешь, Индро… Родственные души, не родственные… А всё же, думаю, счастье можно найти и иными путями. Старший мужчина медленно отпил, с видимым удовольствием. Потом обернулся и спросил: — А у тебя-то… есть кто на примете, мой юный друг? Бастард застыл — словно этот вопрос задел ноющую, открытую рану. Он уставился на край кружки в руке, не поднимая взгляда. Ответа у него не было. Есть? Нет? Возможно? Вроде бы в его жизни всегда будет Ян. Желает ли он того или нет... Его спутник. Но тот, даже сквозь связь будто притих. Стараясь не касаться собственных чувств, Индро с упрямством бросался в работу — с раннего утра и до темноты, не уклоняясь ни от одной задачи. Он мог встать к наковальне и выковать пару топоров, объездить самых упрямых коней, а иной раз и вовсе отправиться в лес с лесорубами – волочить брёвна до боли в мышцах и гудения в суставах. Правда, там каждое его движение сопровождалось ехидными замечаниями от Кунеша — тот, как назло, до сих пор не научился держать язык за зубами. День за днём, растворяясь в делах, рихтарж возвращался в свою комнату, которую делил ещё с двумя работягами. Падал на узкую, жёсткую постель — и почти сразу проваливался в сон. Вот только сны ему, к несчастью, виделись самые разные. Иногда — добрые. Скалица. Дом возле раскидистой липы. Звон отцовской кузни. Смех матери, доносящийся с кухни. Простые звуки прошлого — тёплые, как утренний свет. Но чаще ему приходил Ян. Птачек, как настоящий — ухмыляющийся, подтрунивающий, хватающий его за край рубахи. Ян, что плачет, уткнувшись лбом в его грудь. Ян, натягивающий тетиву — сосредоточенный, светловолосый и чуть взъерошенный. Такие сны тоже приносили покой. Словно изнутри затягивались старые раны. Пусть ненадолго — но ровно настолько, чтобы перевести дух, проснуться и сделать ещё один шаг вперёд. Но бывали и другие — кошмары. Ян, хватающий его за горло и заносящий нож. Ян с глазами, полными ярости и отвращения. Ян, кричащий — обвиняющий его во всех бедах, что выпали на их долю. В такие ночи бастард просыпался с горечью в горле и тонкой, едва заметной дорожкой слёз на щеке. Он стирал их торопливо и сразу вставал — не позволяя себе ни минуты слабости. Индржих качнул головой, будто стряхивая тяжесть мыслей, и сделал ещё один глоток. Пиво оказалось с лёгкой горчинкой — именно таким, каким он любил его в редкие минуты покоя. Они с Мариусом болтали, смеялись, перекидывались лёгкими шутками. Даже договорились сыграть партию в кости — прежде чем Индржих вновь вернётся к своим бесконечным расчётам. Но безмятежность момента нарушил мальчишка-конюшонок, выскочивший из-за угла соседнего дома. Запыхавшийся, он едва не врезался в стол, растерянно огляделся и выдохнул: — Пан рихтарж! Индро тут же поднялся, положив ладонь на его плечи: — Я не пан… Но говори. Что случилось? — Да-да, конечно, пан… простите, — забормотал мальчик, сбиваясь, едва не захлёбываясь словами. — Я… я на новой лошади ездил, объезжал… и ускакал чуть дальше, чем можно было… и там… на дороге… я их увидел! Они едут сюда! Рыцари! Много! В доспехах… с оружием… Он говорил урывками, цепляясь за образы, будто боялся, что забудет, если не выговорит всё сразу. — Тише, — спокойно перебил его Индржих. — Я понял. Он расправил плечи, ощущая, как внутри поднимается холодная настороженность. Взгляд метнулся к Мариусу — тому и слов не нужно было. Веселье мгновенно испарилось, будто его и не было вовсе. Рихтарж ещё пару секунд удерживал мальчишку за плечо, мягко повторяя: — Всё в порядке. Ты правильно сделал, что прискакал так скоро. Иди, отдышись. Мы разберёмся. Затем повернулся к своему землемеру: — Подними стражу. Я знаю, их мало, но хотя бы покажем видимость готовности. Если это и правда рыцари, а не бандиты в чужих доспехах — нам нечего опасаться. В противном случае... — он осёкся, коротко вдохнув. Индро знал: леса поблизости всё ещё не были по-настоящему безопасны. Шла война, повсюду сновали разбойники, дезертиры — кто-то мог затаиться, остаться незамеченным. Эта мысль жила тревожной нотой. Не дождавшись ответа, он развернулся и пошёл прочь — прямо по главной улице. Его шаги вели к мосту — к самой границе, где кончалась деревенская тишина и начинался мир, по-прежнему непредсказуемый и опасный. Рихтарж присел на край холодного камня, сцепив пальцы на навершии собственного меча. Постепенно начали подходить стражники — кто в потёртых дублетах, кто в доспехах, давно утративших блеск. Кольчуги покрыты ржавчиной, наплечники вмяты, кожаные ремни потрескались. Индро скривился, оглядывая своих людей. ''Пожалуй, пора заложить в бюджет хоть что-то на снаряжение, — пронеслось в его голове. — Хотя бы на мечи, которые не рассыпаются от первого же удара.'' Индржих вдруг повернул голову на едва уловимый звук — топот. Сквозь деревья мелькнул блеск стали, отражённый от факелов. Кавалькада с десяток всадников, двигавшихся слаженно, в едином ритме. Бастард щурился сквозь пыль, поднятую копытами, выискивая хоть намёк на герб, цвет ткани, очертания доспехов. Хоть что-то, что позволило бы понять: друг это или же враг. И только когда всадники приблизились почти вплотную к мосту, его взгляд наконец уловил деталь, от которой перехватило дыхание. Капюшон на плечах первого рыцаря. А точнее — герб, аккуратно вышитый серебром на тёмной ткани. До боли знакомый. Рыцарь поднял руку, приказывая своим людям остановиться, и в одиночку пересёк мост, осадил коня прямо перед Индржихом. Рихтарж поднялся со всем достоинством, на которое был способен. Он уже прекрасно знал, кто перед ним. Но если Птачек решил разыграть молчаливую сцену — что ж, пусть будет так. Индро не собирался портить ему представление. — Назовите себя, — спокойно произнёс бастард. — И цель своего прибытия. Рыцарь едва заметно наклонил голову — насколько позволял ему шлем. Затем коротко, глухо усмехнулся и поднял забрало. Свет факелов скользнул по стали, и наконец открыл лицо — знакомое, с той самой насмешкой, в которой сплелись привычное высокомерие и едва прикрытый упрёк. — Разве так встречают своего пана, крестьянин? — сказал язвительно Ян. У Индржиха слегка закружилась голова, когда его накрыла внезапная волна радости — чужой, не его собственной, прорвавшейся сквозь их связь. И в этот миг он понял: как же бывает скучно и одиноко — быть одному в собственной голове. — Ян… — сорвалось с губ прежде, чем он успел себя остановить. Моргнул, опомнившись, и быстро исправился:— Ян Птачек. Простите… господин Птачек. Бастард закашлялся, не сводя с него глаз. Когда вновь заговорил, голос его прозвучал сухо и сдержанно: — Прошу прощения за прямоту. Но, насколько хватает моего крестьянского воспитания, паны, как правило, предваряют свой визит гонцом и письмом. Чтобы избежать… недоразумений. — И то верно, — протянул Ян, лениво оглядывая Прибыславицу с высоты седла. — Но, видишь ли, судьба — дама упрямая. Ей плевать на все правила. Он чуть подался вперёд, уголки губ изогнулись в знакомой усмешке: — А если уж тебе так хочется знать — я тут проездом, по поручению. Завтра с утра мне уже пора двигаться на юг. Шляхтич выдержал паузу, потом добавил с явной колкостью: — Просто не терпелось взглянуть, чем же ты был так увлечён всё это время. Настолько, что не нашёл и дня, чтобы заглянуть к… старому другу в Раттае. Последние слова Ян произнёс со сладкой усмешкой — но ощущались они, как тонкая игла под рёбра. Индржих знал эту интонацию. Он осторожно потянулся к связи — как к раскалённому металлу. Щелчок — и в ответ хлынуло тепло, лёгкая дрожь. Будто Ян и в самом деле… был рад. По-настоящему. Будто действительно ждал. Всё остальное — лёгкая обида, раздражение — оставалось где-то на заднем плане, шелестело в птачековых мыслях. А под ними пряталось нечто другое — чуть подрагивающее предвкушение. У его пана, как обычно, на уме было только одно. И это уж точно не осмотр земель. Ян спешился — легко, грациозно, и молча передал поводья одному из солдат. Следом снял шлем и вложил его в те же руки. Остались только перчатки. Латные облегающие, как вторая кожа. Пан стягивал их с видимым усилием, будто снимал не только металл, но и усталость, и напряжение накопившееся за всю дорогу. Когда пальцы, наконец, коснулись прохладного воздуха, мужчина сжал и разжал их— словно заново учился чувствовать. Потом сделал шаг и второй. И прежде чем Индро успел сказать хоть слово — Ян обнял его. Без предупреждения и церемоний. Просто подался вперед и обхватил— крепко, по-мужски, с силой, не оставляя между ними ни капли пространства. Его руки сомкнулись, запирая спутника в этом внезапном касании. Индржих застыл. Он ожидал иного — рукопожатия, насмешливого кивка, может, холодного похлопывания по плечу. Но не того, что Ян прилюдно… позволил себе подобное. За спиной Птачека рыцари переглянулись. Но никто не произнёс ни слова. Бастард спустя пару мгновений, вдруг осознал— насколько сильно недооценил чужую тоску. Пан, наконец, отстранился, но остался стоять слишком близко — настолько, что Индро пришлось самому сделать шаг назад, отбивая границы. Он едва уловимо втянул носом воздух, проверяя — не пахнет ли от Птачека крепким вином. Но тот отдавал только лёгким потом и мятой. Индржих коротко кивнул ещё раз, развернулся и двинулся вверх по склону — к костёлу. Ян молча последовал за ним, точно в такт, не отставая ни на полшага. — Если быть честным, у нас нет достойных условий, чтобы поселить твою важную панскую задницу даже на одну ночь, — признался Индржих, когда они отошли достаточно далеко от любопытных глаз и ушей. — Мне самому приходится делить комнату с другими челядцами. Свободных покоев пока нет — крестьянские дома ещё только возводятся. Ян вскинул брови, усмехнулся и фыркнул: — Правда, Индро? Когда ты был ловчим в Тальмберге, у тебя был собственный дом. Не замок, конечно, но вполне приличная конура. А теперь, став рихтаржем, ты ютишься в общей комнате? Не уверен, что это выглядит как продвижение по службе у пана Дивиша… Шляхтич метнул в его сторону лукавый взгляд и, с прищуренной ухмылкой, добавил: — Только, прошу, не клади меня, как в прошлый раз, на охапку сена. Я потом долго привыкал снова спать на мягкой перине. — Как пожелает мой пан, — усмехнулся бастард и пожал плечами. — Всё равно та куча сена была лучше, чем мои «покои» в Раттае — по соседству со свиньями. Ян поморщился, будто попробовал нечто кислое, и в ответ процедил: — Когда я стану наместником Сазавы… и, наконец, получу наследство… — он запнулся, прислушиваясь к собственным словам, — обещаю: выделю тебе одну из палат в Пиркштейне. С окнами на поля, просторную. Ни травинки сена. И уж тем более — ни одной свиньи. Индржих скосил на него взгляд с лёгкой иронией: — Ловлю вас на слове, пан. Пройдя в дом, взгляд Индржиха зацепился на первую попавшуюся служанку — девчонку лет четырнадцати, с растрёпанной косой и фартуком, испачканным золой. Бастард подошёл ближе, осторожно, но уверенно взял её за локоть, произнося: — Дай знать остальным, кто сейчас ночует наверху, чтобы собрали свои пожитки и перебрались в другие дома. Пусть приютят их, где смогут, хоть в сараях, хоть под чердачной крышей, если придётся. Надеюсь, все отнесутся с пониманием. А ты ступай — приготовь покои для пана Птачека. Как и подобает его положению. Он задержал взгляд, убеждаясь, что она всё поняла. — Если кто начнёт спорить — передай, что это приказ рихтаржа, — добавил он,— Возникнут вопросы — отправляй к Мариусу. Только к нему. Он разберётся. И пусть сам проследит, чтобы людям пана уделили должное внимание. Служанка послушно кивнула, но всё же и уточнила: — А вам где постелить, пан Индржих? Он замешкался, вопрос ввёл его в легкий ступор. В самом деле, не объяснять же девчонке, что он вполне удобно устроиться сегодня ночью между бедер своего пана. — В соседней комнате, кажется, есть пара кроватей. И главное — чтобы больше никого рядом не было. Шляхтецкая особа может счесть соседство с батраками оскорбительным, и тогда нам всем не поздоровится. Служанка снова кивнула и поспешила наверх, придерживая подол фартука. Когда шаги её стихли, в доме повисла звенящая тишина — натянутая, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Тёплый ветер проникал сквозь щели в ставнях. Тишину нарушал лишь тихий лязг лат, когда Ян двигался, и его тихое, сдержанное дыхание. Индро не сводил со спутника пристального взгляда, но Птачек упрямо смотрел в сторону, изучая потёртые доски на стене. Не говоря ни слова, мужчины прошли на кухню, где было прохладнее и пахло хлебом и мясом, оставшимися после ужина. Опустившись на скамью, они заняли выверенную дистанцию — не слишком близко, но и не так далеко, чтобы казаться чужими. Казалось, мир поутих. Снаружи деревня жила своей жизнью, но здесь, в скромном доме, воздух сгустился. — Так что же на самом деле привело тебя сюда, Ян? — первым нарушил напряжённое молчание Индро, настороженно глядя на собеседника. Ян лениво провёл пальцем по краю стола, словно смахивая невидимую пыль: — Разве мне уже запрещено навещать эти земли? В этом ведь суть панского звания — следить за тем, что тебе принадлежит? — Возможно, — ровно возразил Индржих. — Только раньше ты не проявлял особого интереса к нашему скромному поселению. И, к слову, ты пока ещё не наместник. Если бы сюда действительно прислали делегацию, её возглавил бы пан Дивиш. Или, Пан Гануш. Но никак не ты... Рихтарж не успел договорить, как Ян резко обернулся и почти по-детски нахально щёлкнул его по носу: — Не учи меня, крестьянин, — протянул Птачек насмешливым тоном, за которым всегда скрывалось напряжение. — Что, как и когда делать — я и сам разберусь. В твоих умозаключениях не нуждаюсь. Индро раздражённо выдохнул, зубы скрипнули от напряжения. Один-единственный человек в его жизни до сих пор мог вести себя подобным образом — и бастард бессильно позволял ему это снова и снова. — Что ж, я расскажу тебе, раз уж тебе так не терпится узнать, — Ян потянулся, кряхтя от тяжести доспехов, и устроился поудобнее, собираясь с мыслями.— Когда я вернулся в Раттае, дядя словно с цепи сорвался. Таскал меня с собою повсюду, как щенка в зубах: советы, слушания, встречи с панами, купцами… Всё сразу и без передышки. Индржих молча слушал, лишь негромко выдохнув. — Но когда он немного остыл после моего «мнимого побега», — продолжил Птачек, слегка склонив голову набок и прислушиваясь к шагам слуг наверху, — его начал одолевать один-единственный вопрос: чем я занимался в деревне. И почему задержался так надолго. Птачек усмехнулся и коротко качнул головой: — В какой-то момент Гануш всерьёз задумался, не стоит ли вручить какой-нибудь местной девке горсть грошей… за причинённые мной ''неудобства''. Шляхтич тихо хмыкнул и продолжил: — Я… отшучивался, как мог. Увиливал, врал. Но потом… — Ян прикусил губу. — Потом всё же признался. Индржих молчал, не двигаясь с места. Только взгляд — внимательный, острый, словно стремящийся проникнуть глубже в суть слов. Он медленно моргнул: — В чём… — голос прозвучал глухо, едва слышно, — в чём именно ты признался? Ян словно съёжился, уменьшился в размерах, чуть сгорбился. Но потом резко, словно подпинывая себя изнутри, поднял голову и посмотрел прямо в глаза: — Если быть честным… во всём. И в том, что мы… спутники — тоже. По спине Индро пробежал холодок. Пальцы чуть онемели, а дыхание стало тяжёлым. — Ян, — тихо проговорил Индржих, — ты поклялся, что "отрежешь мне хрен и вырвешь язык", если я расскажу об этом хоть одной живой душе. И ты… вот так просто открыл всё Ганушу? Птачек отвёл взгляд, но затем всё же произнёс: — Ну… не только ему. — Только не говори мне… — начал было бастард, но осёкся. Он уже понял, к чему клонит Ян. — Я сам — нет, ни за что бы, — быстро добавил Птачек, вскинув ладони. — Но мой дядя… У него длинный язык, и он решил, что твой отец имеет право знать. — О, Господи… — выдохнул Индржих, резко отвернувшись и сжимая переносицу, словно пытаясь удержать разбегающиеся мысли. — Понимаешь, люди их возраста… — Ян неловко попытался объясниться, его голос звучал крайне сбивчиво. — Они гораздо серьёзнее относятся к подобным вещам. Даже закостенелые старые мудаки вроде Гануша. Он, конечно, бросил пару крепких словечек о скрещенных шпагах, но не более того. И не при посторонних. — А Радциг? — голос Индржиха стал тише. Ян задержал на спутнике взгляд. Его лицо едва заметно дрогнуло — что-то уязвимое и живое промелькнуло в этих глазах. — Твой отец не сказал мне ни слова, после того, как узнал. Но теперь он смотрит на меня, будто я… лишил тебя будущего. И, наверное, в каком-то смысле это действительно так. Индржих задумался. Пан Радциг ничего ему не должен — как, впрочем, и он самому Радцигу. Их отношения всегда оставались неопределёнными. Ни по-настоящему родительскими, ни по-настоящему близкими. И всё же отец воспримет эту новость по-своему и будет крайне недоволен, что сын скрыл от него подобное. Но тогда, в тот момент, Индро просто не ощущал со стороны Радцига ни опоры, ни интереса, достаточных, чтобы поделиться с ним этой тайной. Бастард снова взглянул на Яна. Тот всё ещё избегал чужого взгляда, смотрел куда-то в сторону и молчал, нервно сжимая и разжимая пальцы. — А что у тебя самого на душе? — наконец спросил Индржих, понимая, как долго Ян боялся, что правда выйдет наружу. И как этот страх до сих пор не покинул его полностью. Птачек тихо вздохнул: — Знаю, звучит ожидаемо… но мне будто полегчало. Совсем чуть-чуть. Я опасался, что меня заклеймят содомитом или отправят насильно бриться в монахи. Но ничего подобного не произошло. И когда я всё рассказал, стало будто… проще. Но всё равно внутри — тошно. Индржих сдвинулся ближе. Не произнёс ни слова, позволяя Яну почувствовать своё присутствие и физически, и через связь. А затем медленно, с осторожной теплотой, потянулся к чужой шее рукой. Момент был безвозвратно испорчен вошедшим в дом слугой. Тот нёс в руках два кувшина с вином и не сразу заметил мужчин, но увидев, резко замер и низко поклонился, понимая, что помешал чему-то: — Простите, панове… Я... я не хотел… Смущенный парень быстро отступил и вышел за дверь, оставив за собой лишь неловкую тишину. Снаружи послышались приглушённые шаги — ещё несколько слуг поднимались на второй этаж, неся воду, перины и чистую ткань, как им и велели. Там, наверху, во всю готовили спальню. Спустя несколько минут всё снова стихло, и Индро наконец поднял глаза: — Раз уж ты проделал такой путь… может, пора снять наконец-то латы? Здесь тебе уже точно ничего не грозит. — Не грозит? А кто же будет меня охранять? — Ян усмехнулся, привставая. — Не уж то твои доблестные солдаты в ржавчине? Мужчины оба тихо рассмеялись, но всё же поднялись, направляясь в приготовленную комнату. Кровать уже была застелена, на столе было вино и фрукты в глиняной вазе, воздух казался тёплым. Индржих, не раздумывая, запер дверь на засов. Шляхтич, услышав звук, оглянулся через плечо — в его взгляде промелькнул интерес. Затем он молча поднял руки, жестом подзывая спутника ближе и позволяя дотронуться до ремней панциря. Индро неторопливо принялся расстёгивать доспехи — осторожно, с привычной точностью и бережностью. Наружные пластины, ремни, хауберк, кольчужный ворот — слой за слоем. С каждым снятым элементом Ян дышал всё свободнее. — Тебя будут охранять не мои стражники, — тихо сказал Индржих, подхватывая прерванный разговор. — Твоя главная защита здесь — я. Это не прозвучало ни шуткой, ни флиртом. Просто... правдой. Связь не давала умереть одному, не утащив за собой другого — арка не устоит, если лишится половины опоры. Когда последний металл был снят, Ян остался стоять перед ним — в одной лишь тонкой рубахе, слегка прилипшей к телу от пота. Взгляд был усталый, спокойный. И на какое-то мгновение шляхтич казался таким близким и настоящим. Почти как тогда — в последнюю ночь в доме ловчего. — Я ждал тебя, — произнес Птачек, протягивая руку к яблоку на столе и откусив с хрустом. — Хотел, чтобы ты вернулся сам. По своей воле. – Он взглянул на Индро чуть искоса, — Но, как вижу, тебе и здесь было вполне уютно. — Да, неплохо, — усмехнулся Индржих, нарочно поддразнивая, и тут же поймал на себе укоризненный взгляд. — И ты совсем не скучал? — прищурился Ян, не отводя глаз. Рихтарж наклонил голову набок в ответ: — По тебе? Не смеши меня. Ян нахмурился пуще прежнего. Его лицо заметно изменилось — вытянулось, губы приоткрылись, и что-то колкое, язвительное уже собиралось к кончике языка… Но бастард вновь заговорил: — А ты? Ведь сам прикрыл связь. Я ничего не чувствовал. Ни привычного раздражения… ни возбуждения… ни… — Не чувствовал, потому что нечего было чувствовать, — перебил Ян. Голос его прозвучал резко и тут же он умолк. — Ты думаешь, что я поверю… — начал Индржих, но осёкся, вглядываясь в лицо Птачека. Слова повисли в воздухе — как пауза перед решающим шагом. — Именно, Индро. Я ждал тебя, — повторил Ян, теперь уже спокойно, с едва заметной усталостью в голосе. — Думал, у нас будет время. Чтобы сесть и поговорить. Всё обсудить — и, может быть, вместе составить план. Как нам жить дальше. С учётом… всего, что было. Он замолчал на мгновение, и это молчание было почти мягким упрёком. — Но ты не явился. И мне пришлось приехать самому, — тихо добавил Птачек. — А говорил, что просто проездом, — усмехнулся Индржих, приподняв бровь. — Болван ты, Индро, — фыркнул Ян. — Не стану же я при всей челяди объяснять, что оказался в этой Богом забытом месте лишь потому, что мой спутник позабыл о моем существовании. Бастард хмыкнул, не без тени самодовольства. Потянулся к яблоку в руке Яна и аккуратно вернул его в вазу. Затем мягко, но уверенно коснулся его скулы, перехватывая крепче — чтобы не дать отвернуться. Ян встретил взгляд прямо, упрямо, с обидой и укоризной, будто цеплялся изо всех сил за остатки своей панской гордости. Он уже не прятал слабости — но сдаваться не собирался. — Ты правильно сделал, что пришёл сам, — тихо произнёс Индржих, опустив взгляд. — Потому что я не смог бы. Мне было… невыносимо возвращаться в Раттае, после всего, что там было. Не хотелось вспоминать. Бастард поднял глаза, чуть грустно усмехнулся : — Но я думал о тебе. Каждый день. Даже когда не хотел. — Думал он… — фыркнул Ян с горькой усмешкой. — А я, между прочим, всерьёз подумывал заплатить парочке бандитов, чтобы те сожгли Прибыславицу к чертям. Лишь бы ты вспомнил, что за её пределами тоже есть мир. И, может быть, вспомнил бы обо мне. Но, видимо, обойдёмся без костров. — Надеюсь, — ответил Индро, заметно смутившись от таких мыслей в голове пана. — Слишком уж много в неё вложено. И грошей, и сил… Это место мне действительно дорого. Ян нахмурился, голос стал ниже, глуше: — Значит, шанса уговорить тебя поехать со мной — нет? — Ни единого, — спокойно сказал Индржих. — Моё место сейчас здесь. А твоё — в Раттае. Он сделал короткую паузу и добавил мягче: — Ещё предстоит разобраться со всем, что между нами. Но это не значит, что мы должны снова избегать друг друга. Как делали раньше. Ян выдохнул, будто наконец вытянул из Индро признание, которого так не хватало. — Славно, что мы оба это понимаем. Потому что, как бы я не был хорош в притворстве, но больше не выдержу, — прошептал он, и в ту же секунду подался вперёд, притянув Индржиха к себе, будто боясь, что через миг станет поздно. Пан постарался вложить в поцелуй всё — жадность, неотпущенное желание, накопившуюся тоску. Он не колебался. Дышал тяжело, срываясь на вдохах, но пальцы крепко сжались в волосах Индро, будто тот и правда мог снова отстраниться, исчезнуть. Но бастард не сделал ни единой попытки уйти — наоборот, прижал Птачека к себе крепче, плотнее, так, чтобы не осталось ни пространства, ни шанса старым сомнениям вновь пробудиться в спутнике. Но сильнее любых слов и прикосновений была связь. Она, как поток тёплой воды под кожей, пробежала по венам, заполнила их изнутри. Тихо, но неотвратимо, словно бы утверждая: вы там, где должны быть. Наконец в правильном русле и в верном течении. Когда первый жар между ними спал и губы разомкнулись, расстояния так и не возникло. Их лбы всё ещё соприкасались, дыхание оставалось общим и сбитым. И в этой тишине, в сознание Яна забрела одна простая, но ясная мысль: Индро — не был его наказанием. Господь не пытался карать его этой связью. Не мстил, не издевался. Родственные души создавались из любви к своим творениям, а не из ненависти. *** Сквозь щели ставен в комнату проникал мягкий, золотистый свет, ложась на лицо Индро, согревая кожу и медленно будя. Мужчина потянулся, зевнул, расправил плечи. Только тогда перевёл взгляд на Яна. Пан лежал на животе, обнажённый, щекой упирался в грудь бастарда— тёплую, крепкую, поросшую мягкими тёмными волосками, в которых теперь путались светлые пряди Яна. Ещё вчера, с лукавой усмешкой, шляхтич божился, что грудь бастарда почти не уступает женской — и если у него выдастся тяжёлый день, он точно знает, куда зарыться, чтобы найти утешение. По коже Птачека уже проступали следы прошедшей ночи — тонкие полосы от ногтей, лёгкие синяки от жадных прикосновений. Но дышал он спокойно, глубоко, будто впервые за долгое время спал по-настоящему сладко. Индро смотрел не отводя взгляда. Медленно протянул руку и провёл ладонью по спине — от лопаток к пояснице. Осторожно, почти благоговейно, будто прикасался к чему то запретному. Бастард подумал с лёгкой горечью, что ещё недавно его охватывали страх и ненависть при одной лишь мысли о мужчине, который теперь мирно спал на его груди. Пусть между ними, быть может, ещё не было любви — по крайней мере, не той любви, о какой принято говорить. Но теперь хотя бы была возможность это исправить. Ян слабо пошевелился. Ресницы дрогнули — как у человека, стоящего на грани пробуждения. Он чувствовал прикосновение — мозолистую ладонь на своей спине, и тепло рядом. На мгновение тело его напряглось, будто собиралось отстраниться, уйти от этой ласки… но вместо этого он потянулся навстречу, подставляясь под руку спутника. Со временем пан научится отвечать лаской на близость, теплом — на заботу. И, может быть, однажды начнёт дарить её сам. Но до того — ещё будет множество медленных неловких шагов.