Без права на выбор

Индржиха долго не было. Видимо, тот пытался объясниться с отцом девушки — как-то вывернуться из щекотливой ситуации, в которую они угодили. Ян же тем временем допил остатки вина, но следующую бутылку открывать не стал. Хотелось сохранить голову ясной — услышать, наконец, что именно бастард желает сказать своему господину. Птачек уже начинал клевать носом, когда кто-то резко толкнул его в бок. Шляхтич вздрогнул и распрямился. Над ним стоял Индржих — напряжённый, сжатый в плечах, переполненный молчаливым упрёком. — Что ты устроил? — резко выдохнул бастард, грубо хватая Яна на волосы. — Тебе похоть совсем уже разум затмила? Она же ещё девчонка! И всё это — под моей крышей! У меня на глазах! — Не преувеличивай, крестьянин. — лениво отозвался пан, скидывая чужую руку со своих отросших волос. — Милена – не дитя. Вполне взрослая девица на выданье. Индро потер свои виски, словно тугая боль подступила внезапно. Затем схватил новую бутыль, откупорил и сделал несколько глубоких глотков, стараясь запить раздражение сладким вином. — Люди — не вещи для твоих утех, Ян. Пора бы это понять. — А кто сказал, что я так считаю? — тихо отозвался Птачек, не отводя взгляда. — По крайней мере, не сейчас. Между ними повисло молчание, будто каждый ждал, кто двинется первым. Индро продолжал нависать сверху. От него тянуло теплом, вином и напряжением, внутри пульсировал сдерживаемый пожар. А Ян чувствовал всё: и этот жар, и неровное дыхание, и взгляд — слишком прямой и человечный. Птачек, пересилив себя, всё же решился. Медленно поднял руку и, ещё чуть колеблясь, расстегнул нижнюю пуговицу чужого пурпуэна, на миг застывая — будто прислушиваясь, выжидая. Но Индро не шелохнулся. Только наблюдал, как движется чужая рука — молча и пристально, позволяя. Почувствовав себя увереннее, Ян продолжил. Его пальцы задвигались быстрее, тело знало, что делать, несмотря на внутреннюю дрожь. Всё внутри подсказывало: он переступает черту. Это было неправильно — раздевать другого мужчину. Птачек про себя усмехнулся, ведь они уже делили постель. Видели друг друга нагими. Только тогда всё было иначе — спешка, гнев, попытка затопить всё. Сейчас же Индро ощущался другим. Сдержанным. Стойким. С опорой внутри. Подобное привлекало дворянина куда сильнее. Бастард сам подался вперёд, устав от чужой осторожности, и почти коснулся губ Яна. Но пан отвернулся. Не то чтобы не хотел — просто не мог позволить себе захотеть. Индро замер на долю секунды, снова ощущая, что его отталкивают. Потому отступил, медленно, словно каждое движение давалось с трудом. Он сжал кулаки, уже готовый, как всегда, просто уйти. Но Птачек не позволил спутнику покинуть себя — перехватил полу его одежды и рывком притянул обратно. Его лицо уткнулось в шею Индржиха, дыхание стало горячим, прерывистым. Он лизнул кожу медленно, но с таким нажимом, будто хотел стереть остатки собственного стыда за подобное желание. Прикусил, провёл зубами — точно помечая. Индро смог лишь втянуть воздух глубже. В паху вспыхнуло — жарко, точно бы само пламя ударило изнутри. Всё тело дрогнуло в ответ, коротким, неуправляемым толчком, не выдерживая напряжения. Бастард всё же медленно выпрямился, отстраняясь. Порыв схлынул, но в теле ещё дрожала отдающаяся эхом волна. Не глядя, он сделал уверенный шаг к двери, снимая на ходу распахнутый пурпуэн, и произнес хрипло, с опаской: — Пойдешь?.. Я, может, и не девка… но… постараюсь, чтобы ты и не вспомнил об этом. У Яна бешено стучало сердце, вбиваясь в горло, мешая дышать, а губы тронула нервная усмешка. Он уставился в широкую линию плеч перед собой и выдохнул: — Тебе и стараться не нужно, болван. Бастард только закатил глаза, но промолчал. В колкостях пана не было злобы — лишь страх. Ян не умел иначе. Там, где следовало смотреть в глаза, ждать ответа, просить согласия, он шёл по-своему: прижимал к земле, вбивался грубо, гнал себя к разрядке, не слыша, как под ним дрожит другое тело. Теперь нужно было учиться поступать иначе. Птачек всё же коснулся протянутой ладони — уже холодной, но резко уцепившейся, и пошёл следом. Вверх, по узкой чердачной лестнице. По старым, скрипучим доскам. Дверь чердака, ведущая наружу — к лесу, к воздуху, к возможности убежать — была заперта. На полу лежала старая солома, смятая простыня и тёплое, но изношенное шерстяное одеяло. В углу — низкая тумба, перекошенная под тяжестью стеклянных бутыльков и сальной лампы с тусклым, дрожащим светом, отражавшимся в блеске меча, прислонённого рядом. Ян сразу заметил холодный металл — длинный, остро наточенный, чуждый в этом полумраке. Он не стал спрашивать. Его мысли блуждали совсем в другом направлении. Индржих наконец отпустил чужую руку. Не настаивал и не тянул. Просто улёгся в солому, небрежно, так по-домашнему. Повернулся на бок, зарываясь лицом в сухие, шуршащие травы, повёл плечом, как бы устраиваясь поудобнее, и наконец замер. Ян всё ещё стоял, будто вкопанный, чувствуя, как неуверенность стягивает внутренности, а колени подрагивают от напряжения. Затем неспешно, почти покорно, опустился рядом — сперва у ног Индро, как гость, которому не объяснили, где его место. Потом осторожно подался вперёд, чуть ближе к телу, не решаясь коснуться, но и не способный уйти, не зная как себя верно вести. Их прошлые моменты… он не мог назвать их близостью. Это было нечто иное. Сломанное. Горькое. Резкое, как вскрытая рана. Всё, что происходило между ними раньше, не сближало — наоборот. Казалось, каждый раз, обнажаясь телом, они только отдалялись душой. Вмиг осталась только эта странная тишина. Лишь дыхание и ожидание между ними. Они медленно раздевали друг друга, чувствуя, как теплеет кожа под тканью. Без спешки, без рывков — будто готовились ко сну, а не к соитию. Руки скользили, помогая стянуть туники, развязать шоссы. Не было ни тревоги, ни тошноты, ни боли. Когда всё было сброшено, Ян сел, обнаженный, скрестив ноги, будто не знал, куда себя деть. Индржих устроился напротив — молча, спокойно — и протянул руку. Пальцы скользнули по груди пана — светлой, безволосой, подрагивающей. Он чувствовал, как под кожей бьётся сердце Яна. С каждым ударом — всё громче. Словно оно не могло утаить того, чего Ян сам себе не признавал. Бастарду нравилось это ощущение — неуловимого, тонкого контроля. Но не как грубое, хищное стремление подчинить. Нет. Это было бережное чувство власти — редкое, незнакомое, то самое, которого ему всегда не хватало. Впервые за всё время их близости он ощущал: судьба — в его руках. Не голос за спиной, не панский приказ, не чужая воля решают. А он сам. И всё это сосредоточилось в его ладони, лежащей на груди Птачека. Он надавил сильнее — не резко, но ощутимо. Ян едва слышно выдохнул и, не сопротивляясь, откинулся на спину, позволяя себе быть ведомым. Индро переместился, устроившись сверху, на чужих бёдрах. Он чувствовал, как тело под ним отзывается — едва уловимо, но глубоко. Тишина между ними была насыщеннее любого стона. Бастард потянулся к тумбе, перебирая бутыльки. Первый — не тот. Второй — мимо. Только третий наконец оказался нужным. Стекло мягко отразило свет лампы — та самая масляная смесь, которой он с утра натирал клинок после заточки. Кто бы мог подумать, что меч и тело могут делить одну подготовку? Индро невольно усмехнулся — то ли от абсурдности, то ли от нервного возбуждения или от странного ощущения, будто всё в мире вдруг обрело свою жуткую, извращённую логику. Он посмотрел на Яна, но тот не отвёл глаз. В его взгляде не было ни растерянности, ни насмешки. Только хрупкое трепещущее доверие. Индро откупорил флакон, капля масла скользнула по пальцам, потяжелела в ладони. Он сделал глубокий вдох, настраиваясь, и сел чуть ровнее, опираясь одной рукой о пол, другой — касаясь себя. Аккуратно. Размеренно. Сглотнув, бастард прикрыл глаза и осторожно ввёл палец — медленно затаив дыхание. Он чувствовал, как тело сначала сопротивляется, но потом принимает. Ещё немного масла, и он продолжил — второй палец, чуть глубже, движения неторопливые. Знал, как должно быть, чтобы не было снова больно, чтобы тело не отозвалось потом содроганием и страхом. Ян наблюдал, не торопя, затаив дыхание. Индро опустил на пана взгляд, не вынимая пальцев, и протянул свободную руку: — Иди сюда. Ян послушно подался, будто ещё не до конца понимая, что его зовут в соучастие. Взяв чужое запястье, ловчий направил ладонь — медленно, терпеливо. Его пальцы, ложась на чужие, обволакивали их, показывая, как надавить и куда нажать. Ведя его руку, он не отпускал, не прерывал взгляда. — Не спеши. Иначе... Ян едва заметно кивнул. Его пальцы были достаточно длинными, и когда он нащупал правильный угол, Индржих глубже вздрогнул. — Я всё верно делаю, Индро? — прошептал тот с тенью довольной усмешки. — Будто не знаешь... — буркнул бастард, прикрывая ладонью самодовольное лицо Яна и отводя его в сторону. Ян продолжал массировать — мягко, сосредоточенно, почти благоговейно. Под его пальцами тело Индро менялось: напряжение перерастало в нетерпение, возбуждение пульсировало. Шляхтич знал эти сигналы. Индржих дышал неровно, губы были приоткрыты, на лбу выступила тонкая испарина, а член уже наполовину поднялся. Птачек подумал, что мог бы сделать это сейчас. Мог бы перевернуть, войти резко — также, как делал раньше. И Индро бы позволил ему. Опять. Может, потом снова проклял бы. Но позволил. И эта мысль жгла панича. Чтобы не поддаться тёмному, знакомому желанию, Ян ускорил движения, сосредотачиваясь не на себе — на нём. На чужих сдерживаемых звуках, на том, как тело спутника отзывалось. Индро вдруг тихо выдохнул: — Пожалуй, пора остановиться. Ян решил, ждать больше не нужно. Он потянулся, положил руки на бёдра бастарда. Но едва пальцы коснулись кожи — Индржих резко отбил их. Его взгляд стал твёрдым, в голосе прозвучала решимость: — Не трогай. Держи при себе. Сегодня всё будет по-моему. Пан замер, но не возразил. Ловчий обхватил его, направил и — аккуратно, медленно, с трепетом ввёл, выгибаясь навстречу. Его руки упёрлись в пол, колени дрогнули, но он держался. Затем задал ритм — не спешный, уверенный. Движения были полны силы, но при этом и осторожности. Бастард сам выбирал глубину. Сам, шаг за шагом, брал себе это право: чувствовать, принимать, управлять. А Ян позволял. И в этом было его собственное освобождение. Каждый из них учился заново. Птачек не прикасался, как было велено — только смотрел, вжимал пальцы в собственные бока, позволяя себе быть ведомым. Связь между ними ощущалась, как туго натянутый канат над пропастью. Время от времени она ухала в груди — словно пульс, как отголосок чего-то неотделимого. Жадно впитывала каждый их вздох, колебание, каждый взгляд, питаясь подобным. Ян чувствовал, как внутри нить зовёт — к слиянию, к кульминации, к завершению. Но Индро будто бы сопротивлялся. Он держал темп, властвовал. Связь бурлила в нём, словно не понимала, почему он не отдаётся ей до конца. Почему не позволяет связать их окончательно. Грудь Индро поднималась неровно, живот дрожал. Он закинул голову назад, словно внутри что-то треснуло — и выдохнул. Хрипло, сдавленно, удерживая себя на самом краю. И остановился. Резко он соскользнул с Яна, откинувшись на бок, ловя собственное дыхание. А внутри — взревел зов. Глухо, почти с болью. Почему не завершено? Не отпущено? Не скреплено? Ян вскинулся — глаза полыхнули одновременно желанием и непониманием. Индро взглянул на него в ответ: — Я не хочу, чтобы всё окончилось во мне. Не сейчас. Это не из-за тебя. Я... я делаю это ради себя. Он замолчал. Потом, чуть тише, добавил: — Хочу сам выбирать, когда связь может насытиться. Он начал двигать рукой по себе. Медленно, чувствуя, как нить легла, точно шелковой лентой поверх их тел. Жадная, тёплая, шепчущая — обвивая мягко, принимая не насилием, а согласием. Ян не сопротивлялся и не шелохнулся. Не потянулся, не попытался вернуть все обратно. Ему нравился этот Индро. Живой. Настоящий. Не принужденный к близости, не загнанный в угол. Доверяющий ему. По-настоящему желающий всего этого. Он смотрел, как рука Индро двигается — размеренно, выверенно. И чувствовал, что внутри него само всё сжимается. Пан откинул голову, прикрыв глаза. Его тело стонало внутри, но он держался, как мог. Не мешал. А потом — в какой-то странный, переломный миг — понял: больше ждать он не в силах. Птачек резко наклонился вперёд и обхватил их члены вместе — одним сильным, ловким движением. Горячая кожа, масло, предэякулят — всё слилось в единый импульс. Он сжал их, провёл ладонью по головкам, разминая пальцами яйца. Почти грубо, с вызовом — той яростью, что рождается не из злобы, а из невыносимого желания почувствовать всё до конца. Индржих дёрнулся, закусив губу, а потом задохнулся — тело его выгнулось, сперва к Яну, потом назад, и он кончил, разбрызгивая семя по животу пана, по собственному бедру, по смятому сену под ними. Ян последовал за ним через пару секунд, будто этот жар, эта вспышка стали для него последним толчком. Его тело трясло в спазмах, а связь — наконец насытившись — приняла их обоих. Не разорвала. Не сковала. Просто грелась, как под одеялом. На миг их мир замер. И ни один не отстранился. Прошло несколько минут, прежде чем мужчины, наконец, разлепились. Ян первым откинулся в сторону — чтобы перевести дух, сбить пульс, снова собрать себя во едино. А Индро, не отрывая взгляда от потемневшего потолка, медленно протянул руку и не крепко коснулся панского плеча: — Ян, — сказал он глухо. Но не продолжил. Шляхтич остался в этом положении — в полусплетении тел, в тепле. Закрыл глаза. Не думал, только чувствовал. Он слышал, как Индро закупоривает баночку с маслом, едва слышно клацая пробкой. Как находит рубаху, вытирается — короткими, уверенными движениями. А потом — возвращается. Натягивает на них что-то тёплое. Не прижимаясь. Но ложась рядом. Настолько близко, насколько может позволить себе уже ясно мысля. Ян всё ещё не открывал глаз. Потому что не мог. Потому что в этой тишине, в этой темноте, в этом редком внутреннем уединении — наконец-то что-то происходило. Он ощущал, как связь прорастает в нём — не кандалами, а как нечто живое, влекущее. Будто жилы наполнялись не огнём, а светом. Будто в голове становилось тише, яснее. А дышать — легче. Он чувствовал себя… Свободнее, чем когда-либо. И всё это — сидя на коротком поводке, на который его так умело вдруг посадили. Связь душ — невыбранная, но вросшая — была поразительной вещью. Она могла переубедить. Могла напомнить, что ты всё еще жив. Давала то, в чём ты даже не подозревал, что нуждался. Индро всё же подполз чуть ближе. Осторожно. Как человек, уже однажды изгнанный. Он положил ладонь — крепкую и мозолистую — на щеку Яна. Тот не отстранился. Просто остался с закрытыми глазами. Потому что не был готов смотреть. Не сейчас. Ловчий не просил его взгляда. Он лишь медленно склонился к губам, коснулся — легко, краешком. А потом поцелуй стал глубже. Язык скользнул внутрь — несмело, будто спрашивая разрешения. Ян принял это спокойно. А потом — вдруг резко рассмеялся. От щекотки и неожиданности: — Индро… чёрт тебя побери, — выдохнул пан. — Как женщины вообще терпят это? Щетина твоя — колется, чешется, царапает мою несчастную кожу! Индржих с тяжёлым выдохом отстранился, уткнулся лбом в сено, но не ответил. Просто остался рядом. И тогда Ян тоже притих. Пан чувствовал, как дышит другой человек. И как под этим дыханием он сам медленно проваливается в сон. Не в забытьё. А в покой. *** Крепкий сон Индро прервал лай — резкий, рваный, сливаясь сразу в три голоса. Во дворе кто-то чужой, понял бастард. Он рывком сел. Ян всё еще спал рядом, тихо, не касаясь, но близко. Молча, не издавая ни звука, Индржих потянулся за мечом. Взгляд метался по комнате. Одежда валялась на полу — он схватил первую попавшуюся рубаху, даже не глядя, чья она, и натянул через голову. Затем быстро надел и брэ, не задумываясь. Босиком, подскочил к двери чердака. Засов был защёлкнут. Сюда пока не поднимались. Индро снял задвижку, приоткрыл дверь и осторожно выглянул. Во дворе ходили двое. Солдаты. Рылись в его сарае. Псы сновали за ними, обнюхивали землю, порыкивали, хвосты прижимали низко. Индржих оперся на косяк, скользнул наружу и, тихо перебрался к углу дома. Третий воин стоял у забора с щитом за спиной. На нём — герб: чёрная липа на золоте. Индро коротко выдохнул. Сделал несколько шагов вперёд — уже не скрываясь. Вышел на свет. И почти сразу увидел фигуру у входа в свой дом. Пан Гануш. Тот перевел своё внимание на него. Их взгляды встретились. В глазах Гануша на миг мелькнуло напряжение, но почти сразу сменилось облегчением. — Иисусе, Индро, — пробасил пан, поднимаясь на ноги. — Я уж было подумал, что мы не в тот дом забрались. — В тот, пан, если вы искали меня, — спокойно отозвался бастард, сжимая рукоять меча. — О нет, мальчик мой, — усмехнулся Гануш. — Ты мне не нужен. Но я знаю, кого ты тут припрятал на время. Где этот щенок? Я ему шею сверну. — Щенок? Я не понимаю о чем вы. — Индро, не строй из себя идиота, — раздражённо бросил мужчина. — Тут две суки из нашей псарни бегают, да ещё и конь Птачека в его попоне. Хоть бы спрятал поумнее, чтобы не выдать себя с потрохами. "Верное замечание" — с тоской подумал Индро. Спорить было не с чем. Они и не думали, что кто то станет искать Яна здесь. Надо было возвращаться на чердак — пока один из стражников не нашёл Яна в... неподобающем виде. Индро уже собирался развернуться, когда из-за угла дома донёсся знакомое недовольное покашливание. Птачек вышел — уже одетый, подобранный, бодрый. — Голос моего любезного дяди даже мёртвого из могилы достанет, — протянул он напевно, поправляя ворот и подходя ближе. — Дядя Гануш, что же вы тут забыли? Неужели соскучились? Гануш смерил его придирчивым взглядом с головы до пят. На лице — ни единой эмоции. Потом тяжело вздохнул и отвёл глаза. — Когда Радциг посоветовал искать тебя в деревне под Тальмбергом, в лачуге местного ловчего… — начал старший пан медленно. — Мне подумалось, что он точно с ума сошел. Но потом я узнал, кто этот ловчий. И всё прояснилось. Он выдержал паузу. А потом, чуть изменив интонацию, добавил: — Рад, Ян, что ты жив-здоров. Потому что теперь я смогу сначала тебя убить — а потом воскресить, чтобы прибить снова. За все эти твои фокусы. Он повернулся. — Собирайся. Поговорим по дороге в Раттае. — Дядя, — начал Ян, приподнимая бровь, — я бы с радостью... — Сейчас же, Ян, — отрезал Гануш. — Или что, не успел перетрахать всех баб в округе? Или всех зайцев перестрелять? Забирай пожитки, садись на коня — и мы уезжаем. Птачек выпрямился, лицо его посерьёзнело. Он коротко откашлялся, пригладил волосы и поджал губы, произнося: — Дядя Гануш, я сделаю, как вы велите. Но дайте мне полчаса. Встретимся в замке Тальмберга. Уверен, пан Дивиш не будет против небольшого визита. — О, Господи, — выдохнул Гануш и потер переносицу пальцами. — Хорошо. Полчаса. Но не дольше. Он перевёл взгляд на бастарда. Жёстко и прямо. — А ты, Индро, отвечаешь за Яна головой. Он должен быть в замке вовремя. Если опоздает — сдеру шкуру не только с него, но и с тебя. До последнего лоскута. — Да, пан. Будет сделано, — произнёс Индро, чётко и коротко поклонившись. — Вот и славно. Ну что ж... Парни! — Гануш обернулся к солдатам. — Собирайтесь. Пойдём хоть пообедаем достойно. А то нюхаем тут сено, как батраки. Он пошёл к своей лошади тяжёлым, уверенным шагом. За ним, не оборачиваясь, последовали стражники. Ян провожал их взглядом, пока они не пересекли изгородь. Потом повернулся к Индро. Губы шляхтича подрагивали — то ли от сдержанного смеха, то ли от какого-то невыраженного сожаления. Когда фигуры исчезли за холмом, он наконец-то выдохнул. — Пожитков-то у меня, по сути, и нету, — хрипло усмехнулся Ян. — Даже туника, и та твоя. Не будешь против, если я одолжу её… на чуть более долгий срок, чем предполагалось? Индро криво улыбнулся, качнув головой: — Забирай. — Славно, — сказал Ян. Голос его был тихим, будто бы неуверенным. Словно всё, что он хотел сказать, застряло внутри — и он уже не знал, как это вытащить. Птачек подошёл к своему коню, отвязал его, привычно провёл рукой по тёплому уху. Конь фыркнул в ответ. Ян крепче взял повод и вернулся к ловчему. — Ты можешь поехать с нами в Раттае, — предложил он неуверенно. — Станешь моим телохранителем. Или… кем-нибудь ещё. Индро взглянул на спутника. Его глаза были тёмными, спокойными. Он помедлил, потом хмыкнул: — Нет уж, уволь. Ходить за тобой целыми днями, слушать нытьё и жалобы… А по вечерам сторожить спальню, пока ты водишь очередную девицу? Пожалуй, у меня есть планы поинтереснее. Ян криво усмехнулся. Он протянул руку и аккуратно коснулся мизинца бастарда, медленно поглаживая грубую кожу. — Я не могу ничего тебе пообещать, Индро, — тихо произнёс пан. — И не знаю, что будет дальше. Он поднял взгляд. — Прости меня. За всё, что было. И за всё, что я, к сожалению, ещё сделаю в будущем, — добавил Ян тихо. Индро не ответил. Сжал зубы крепче. В груди что-то глухо звенело, но он не дал этому прорваться наружу. Ян чуть наклонился вперёд, пытаясь поймать его взгляд. Губы дрогнули — в грустной, упрямо-смиренной улыбке: — Можно мне тебя поцеловать? — спросил Птачек. — Думаю, после… стольких дней вместе… мы ещё не вскоре увидимся. Связь… не быстро призовёт нас друг к другу. Бастард поднял глаза. В них не было ни нежности, ни злости — лишь пустота. Гладкая, как озеро перед бурей. Он молча кивнул и подался вперёд. Поцелуй получился долгим. Тягучим. Печальным. Не прощальным — они не могли проститься. Нить между ними была нерушима, не отпускала, не позволяла забыть, не давала полного разрыва. Но всё же… во вкусе этого поцелуя чувствовалась горечь. Как будто оба понимали: когда они снова встретятся — многое уже будет не тем. Ян на миг вплёл пальцы в волосы Индро, зарываясь, желая впитать его запах в свои ладони и унести с собой. Потом медленно отстранился, ни слова не говоря, сел в седло. Пан огляделся. На дом, в котором провёл несколько необычных дней. На двор, где сидели Барбос с Малинкой и Бузиной. Они глядели на него с тревожным, потерянным видом, будто тоже чувствовали, что что-то заканчивается. Затем задержал взгляд на Индро. И тот смотрел на него в ответ — грустным, напряжённо-щенячьим взглядом, полным чего-то невыносимо тяжёлого. Как будто сам себя уговаривал не шагнуть вперёд. Ян сглотнул, пришпорил коня. И выехал за ворота, не оборачиваясь ни разу.