Непостижимый замысел

      Быть двойным агентом — это, разумеется, не сахар. Особенно если ты демон. Особенно если тот, за кем ты шпионишь — сам Люцифер. Особенно если твой контакт в подполье — мятежный Князь Преисподней, которого разыскивают адские гончие по всем уголком Вселенной. Да, стоило признать, что после ухода Азирафеля и бунта Асмодея жизнь Кроули поменялась в один миг, превратившись в медленно горящий коктейль из адских интриг, небесных молчаний, алкоголизма и бессонницы. Иногда он думал, что мог бы сыграть себя в пьесе — трагедии, где кулисы сделаны из сажи, а партитура написана слезами грешников. Но тут же отдёргивал себя, вспоминая, что для успешного представления ему был необходим партнер, а он остался один в окружении тех, кого искренне презирал.              И в этом удручающем ритме прошло несколько лет.              А точнее — бесконечно много адских пятниц и бессчётное число вторников, наполненных шпионскими докладами и неловкими беседами с Люцифером о смысле жизни, которую тот по привычке стремился «перепридумать». С нуля. Возложив на свои широкие плечи роль безумного Творца. Да только каждая последующая попытка приводила к более печальным результатам, чем предыдущая.        — Жизнь должна быть… с гнильцой! — говорил Люцифер, зажигая новую Вселенную, словно сигарету, заранее оправдывая этими словами свои неудачные эксперименты.        — Сейчас не время, Владыка, — морщился Кроули, подсовывая очередной свиток пророчеств, якобы подтверждённый звёздами. — Вон, смотрите, тут прямо сказано: «Ждать до Большого Парада Планет и Мягкого Переосмысления Этики». Очень уважаемое пророчество, между прочим. В стихах.              И каждый раз Люцифер, нервно закатывая глаза, кивал. На время останавливал свои пагубные устремления. А потом опять пытался сконструировать новую форму жизни из тени, боли и забытого вида ящеров. И так по кругу…              Кроули передавал все сведения Асмодею.              Что касается способов доставки и обмена информацией — Асмодей был… изобретателен. Он придумал систему, которую нельзя было перехватить, подслушать, дешифровать или понять, находясь в здравом уме. Будучи изгнанником, Князь Ада нашел приют в самых темных и забытых уголках мироздания, где законы физики и логики плясали под его прихотливую дудку, а потому его система обмена сообщениями была столь же безумна, сколь и гениальна: калейдоскоп из абсурда и непредсказуемости.              Сообщения передавались через модифицированные сны по существующей меж ними душевной связи. Кроули должен был вычленить нужный сон, найти в нем конкретный образ (скажем, фиолетовый зонтик в руках у клоуна, жонглирующего черепами) и, сосредоточившись на этом образе, произнести кодовую фразу – бессвязный набор слов, которые менялись каждую неделю, печатаясь в виде абсурдных некрологов в самой забытой адской газетенке. Фраза, в свою очередь, открывала портал в другое измерение, где послание представало в виде головоломки, решенной знаменитым математиком, давно сошедшим с ума и превратившим свои вычисления в проклятия.              Чтобы прочитать послание, Кроули должен был сначала найти среди грешников этого математика, уговорить его расшифровать проклятия, а затем перевести их на енохианский язык. Иногда для этого требовалось собрать редкие артефакты, сразиться с потусторонними существами и даже посетить психоаналитика, специализирующегося на травмах, полученных в результате общения с демонами.              Разумеется, вероятность ошибки была высока. Сообщения часто приходили с опозданием, в искаженном виде или вовсе пропадали в недрах подсознания из-за алкогольного угара. Но такова была цена безопасности. Ни один адский шпион, ни одно небесное око не могли расшифровать этот хаос, понять его логику или даже заподозрить его существование.              Сам же Асмодей на встречи не приходил. Ни разу. Словно пропасть меж ними разверз, которую нельзя было ни перелететь, ни перепрыгнуть. Лишь изредка направлял рукописные послания, пропахшие пеплом и солью. И каждая строчка — словно вырезанная на сердце. Что ж, оставалось лишь надеяться, что Асмодей по-прежнему жив и не сошел с ума от своей гениальности.              Кроули это, разумеется, раздражало… но менять что-либо он не собирался.              Он знал, что это глупо. И все же покорно принял правила игры, но каждый раз отправляя послание, в глубине души надеялся. Надеялся на ответ. Надеялся на встречу. Надеялся, что хоть в каком-то измерении Асмодей всё ещё держит его в памяти.              И ведь он мог бы сам прийти к Асмодею. Мог бы.              Ведь он знал, где Лимб. Знал, какую звезду нужно зажечь, чтобы призвать мятежного Князя. Но... не зажигал. Гордость не позволяла. За сим стоило признать: его отношения с Асмодеем превратились отдельный вид персонального Ада. Не тот, где жарят на медленном огне, а тот, где тебя постоянно поддразнивают намеком на что-то большее и искушают, отравляют душу недозволительными желаниями, а потом отнимают все это к чертям. Кроули помнил времена, когда Асмодей был не просто голосом в голове или шифром в галлюцинациях, а настоящим, живым существом. Были планы, заговоры, украденные моменты и — Кроули скривился — нежные чувства.              Теперь же, все это превратилось в абсурдный почтовый сервис с доставкой через кошмары и математиков-психопатов. И, несмотря на весь этот цирк, Кроули продолжал. Не только потому, что был обязан Асмодею жизнью, а потому что… верил. Он злился на себя за эту веру, за эту глупую, демоническую версию привязанности и все же — не мог от нее отказаться.              Однажды, расшифровывая очередное послание от Князя, зашифрованное в уравнениях безумного арифметика, Кроули наткнулся на нечто странное. Помимо обычного набора инструкций и предупреждений, там было нечто, что казалось личным. Строка, выбивающаяся из общего контекста, написанная, казалось, дрожащей рукой: "Помнишь ли ты тот сад, Кроули? Помнишь ли вкус украденных яблок и первого греха?"              Кроули замер. Это не могло быть частью задания. Это было слишком… интимно. Слишком похоже на приглашение. Приглашение завуалированное, но отсылка вполне понятная.              Сердце в тот миг бешено заколотилось. Неужели Асмодей тоже думал об этом? Неужели он тоже испытывал что-то подобное? Или это всего лишь еще одна изощренная игра воображения, очередная пытка, призванная сломить его волю? Кроули не знал. И именно это незнание было самым мучительным. Он снова и снова перечитывал эту строку, пытаясь найти в ней скрытый смысл, ключ к разгадке намерений Асмодея.              Но ничего не находил. Лишь эхо прошлого, дразнящее обещание чего-то, что могло бы быть, но так и не случилось. Кроули сжал кулаки. Он больше не мог это выносить. Ему нужен был ответ. Ему нужна была встреча. Ему нужен был Асмодей. И все же он не пошел…              Сад. Яблоки. Грех. Всё это било в самое сердце его демонической сущности, пробуждая давно похороненные воспоминания. Воспоминания о временах, когда рядом с ним был его ангел. Ангел, с которым он разделил столько веков, с которым он пережил падения и взлеты, с которым… он был готов провести вечность. Азирафель. Его свет. Его якорь. Его любовь. Но Азирафеля больше не было рядом. Он ушел. И оставил ему свободу. Свободу выбора. Свободу действий. Свободу… предать?              Кроули прикрыл глаза. Предать Азирафеля, поддавшись искушению с Асмодеем в Эдемском саду, означало разрушить все, во что он верил. Это означало признать, что все их совместные приключения, все их маленькие победы над системой, все их нежные моменты были лишь иллюзией. Но разве не иллюзия была и его нынешняя жизнь? Шпионаж, ложь, ожидание, надежда… на что? На возвращение того, кто решил уйти?              Он посмотрел на послание Асмодея. На эту тонкую, почти неслышную мольбу о встрече. И скомкал бумагу, бросив в огонь. Нет… он не мог так поступить с возлюбленным.              Что касается Азирафеля...              Кроули искал его сразу после той самой ночи — той, которую не упоминал даже перед собой. Искал по всей Земле, под землёй, между реальностями и на развалинах старого книжного магазина в Сохо. Напрасно. Очаг ангельского сопротивления, гордо называвшийся «Операция Северный Свет», исчез с лица земли (и с Аляски) в ту же ночь, когда Азирафель ушёл.              Придя в их наскоро покинутый лагерь, располагавшийся на руинах инуитского поселения, Кроули даже попытался активировать татуировку на руке ангела. Символ, оставшийся у них после одной особенно романтичной ночи и волнительной беседы. Но — ничего. Либо Азирафель вновь стал чудотворцем и от неё избавился, либо просто заблокировал. И сложно было сказать, что из этого было хуже…              Тогда Кроули решил искать возлюбленного по-старинке. Слежка. Нюх. Слухи. Пыльные манускрипты. Неловкие разговоры с падшими ангелами. Но в ответ — только ветер, пергамент и молчание.              Прошло время. Целая жизнь. Или несколько.              И Кроули, в очередной раз за пятилетку, признал — он совсем одинок.              По-настоящему. Без привычного ангела, без гневливого демона, без нежных объятий и поцелуев, оставляющих ожоги. Только он. Пыль. Воспоминания и уныние. Разумеется, быть одиноким демоном — это не то же самое, что быть одиноким человеком. Одинокий человек может завести кошку, подписаться на стриминг-сервис или начать печь хлеб. Одинокий демон, особенно если он бывший змей, бывший ангел и по совместительству двойной агент может только сидеть в полумраке, пить неразбавленный коньяк с вековой выдержкой и разговаривать с тостером. Потому что тостер не упрекает. Он просто сжигает хлеб, как и положено.              Кроули страдал. Страдал эпично. Драматически. Он был настолько мрачен, что даже собственная тень сбежала в чулан со словами: «Позовёшь, когда полегчает».              Он перестал ухаживать за растениями (а они, кстати, начали мстить), перестал следить за гардеробом, и даже перестал пить кофе, заменив его утренним бренди. Всё это было симптомами величайшей демонической депрессии, занесённой в Книгу Адских Диагнозов под пунктом: «Сердечная ерунда. Требуется сжечь либо возлюбленного, либо себя. Первое предпочтительнее».              И в этом удручающем состоянии проходили недели, месяцы. Кроули, не вставая с дивана, лежал лицом к потолку, размышляя о бессмысленности бытия и количестве способов умереть от скуки в Аду. Или же валялся на ковре офисного кабинета, разглядывая «пьяные рисунки» Асмодея на стенах, которые он так и не решался стереть, пока в один из дней его мобильник предательски не пискнул.              Обычно, когда у демона звонил телефон — это к беде. А если телефон — адский, а оповещение сопровождалось звуком «падающего архангела» — это к очень большой беде. Кроули взглянул на экран, на котором тут же всплыло сообщение: Аудиенция у Владыки. Срочно. Местоположение: Личные покои. Протокол: Змеиная Искренность.              Кроули вздохнул так глубоко, что мебель слегка задрожала, но делать было нечего. Это было не приглашение, не просьба… и ждать Люцифер не любил. А потому начудесив себе привычный костюм, демон причесал пятерней взъерошенные волосы и покинул квартиру.              Апартаменты Повелителя находились не в географическом центре Ада, а в морально-энтропийном. Это было место, где время замедлялось, а пафос скапливался в углах, как паутина. Туда не вела ни одна лестница, ни один лифт — только портал, открывающийся при особой комбинации паролей.              Именно там и обитал Люцифер.              Владыка сидел в импровизированном тронном зале, больше похожем на пустынный театр, окружённый тенями прошлых ошибок. Кроули вошёл — как всегда, со слегка ироничным прищуром, как будто готов был пошутить… но передумал, почтительно склонился и стал ждать.        — Кроули, — произнёс Люцифер. Голос его катился, как лавина, и при этом звучал в голове, как внутренний укор. — Моё терпение истощается. — Признаться, я думал, оно истощилось ещё при сотворении музыкального телевидения, — пробормотал Кроули. — Сопротивление крепнет, — продолжал Люцифер, проигнорировав замечание. — Демоны бегут из Ада, вдохновлённые идеями Асмодея. Вообрази: они цитируют его. Они цитируют его, Кроули. В стихах. Под музыку. Это уже не ересь — это эстетика нового Ада. Немыслимо. — Отвратительно, — кивнул Кроули. — Вы правы, как всегда, Владыка, в Аду нет места хорошему вкусу. — Очаги мятежа разбросаны по Вселенной. Как плесень по сыру. Их не найти. Их не уничтожить. Мы теряем позиции. — Он встал. При этом зал вздрогнул, как бы извиняясь, что не может больше скрывать масштабы катастрофы. — Единственный способ подавить бунт, — продолжал он, — это отрубить голову змее.       Кроули поморщился лишь на миг, но тут же попытался создать на лице иллюзию спокойствия. — Я говорю об Асмодее, — уточнил Владыка, кружа вокруг демона, точно хищный зверь. — Он — ядро. Он — зараза. Он — вдохновитель. Его надо найти и уничтожить. Без суда. Без драмы. Вырвать с корнями всю ересь, которую он скармливает падшим.       Он приблизился, и Кроули почувствовал, как воздух сгустился, словно стал вязкой субстанцией из вины и старых обещаний. — Я не могу поручить это никому, кроме тебя, — сказал Люцифер. — Только тебе я доверяю.       Кроули сглотнул.              Доверие. Великое и ужасное слово. В Аду оно значило либо «ты следующий», либо «ты уже в ловушке». Иногда — оба варианта одновременно. — Ну, — пробормотал демон. — Это, конечно, честь. Огромная… но Асмодей… он почти неуловим, могут уйти месяцы… годы, чтобы напасть на его след. — Ты знаешь, как он думает, — продолжал Люцифер. — Ты был рядом с ним. Ты понимаешь его язык. Его ритмы. Его… слабости.       Кроули подумал об этих «слабостях». О чёрных глазах, в которых пылал адский огонь и затаённая тоска. О руке, которая касалась его так, будто знала его ещё до создания времени. О той строке: «Помнишь ли ты сад?»… Да, черт возьми, он знал о его слабостях…        — Владыка, — осторожно начал он, делая полушаг в сторону, словно бы разглядывая невидимую трещину на полу. — Возможно… э-э-э… прежде чем с головой бросаться, так сказать, в… в головы… — он кашлянул. — Есть смысл собрать больше информации. Чтобы не допустить… трагической ошибки. Может имеет смысл внедриться в ряды мятежников, чтобы узнать об их планах? Прежде, чем головы рубить. Кто знает, какие… эм… планы они вынашивают? Кто еще из привилегированных демонов состоит в их рядах. Ведь мятежники, они знаете, не змеи. Они — гидры: одну голову отрубишь — две вырастут.       Люцифер посмотрел на него с таким выражением, будто сейчас сожжёт его на месте… а потом снова воскрешённого — отправит на переэкзаменовку в Бездну. Без возможности апелляции. — Кроули. — Его голос звучал так, как будто камнепад решил принять участие в церковном хоре. — Я не прошу. Я приказываю. Найди Асмодея. Принеси его труп. Или принеси его голову. Всё, что останется — я приму с благодарностью. Иначе…       Он не договорил. Просто указал пальцем на массивную арку, венчающую вход в тронный зал. Там, среди барельефов, покрытых копотью, зияла ниша. Определённо подходящая для головы среднего демона. Скажем… Кроули.              Кроули сглотнул. Он почувствовал, как собственный ворот стал подозрительно тесен. И одновременно — как что-то внутри него восстало. Не голос разума — нет, с этим они давно не разговаривали. Скорее, инстинкт. Демонический. Выживательный. И изрядно нахальный.       — Конечно, Владыка, — сказал он наконец. — Как скажете. Я лично найду Асмодея. — А в мыслях добавил: Но вопрос в том, что я с ним сделаю, когда найду.        С этими словами он поклонился, развернулся и направился к выходу. На ходу размышляя, как именно ему остаться в живых, не предать Асмодея, не потерять себя, не попасть под следствие, и желательно — ещё раз увидеть хотя бы тень Азирафеля.       Он вышел в коридор, где воздух уже не был таким густым, как карамель из горечи и страха, и только тогда позволил себе выдох. — Итак, — пробормотал Кроули, нажимая кнопку на адском мобильнике. — План… нужен план. Безумный, чудовищный, безнадёжный и полный театральной драматургии. Иначе — всё к чертям.              Он знал одно: если кто и способен притвориться, что охотится за Асмодеем, притом ни разу не предав его — так это он. Кроули. Демон с прошлым. С настоящим. И, возможно, если повезёт… с будущим. По крайней мере, с головой на плечах.              Несколько дней Кроули провёл, занимаясь тем, что в Аду официально именовалось «активным внедрением в повстанческую среду», а неофициально — «топтанием по кругу с лицом, полным важности». Он носил мрачный плащ с высоким воротником, который развевался даже в полном безветрии — благо, Кроули владел личной погодной аурой, и ходил с таким видом, словно вот-вот выдаст ордер на арест собственной тени.              Он появлялся в архивах, ища документы с грифами вроде "Сверхсекретно", "Особо опасно" и "Кто это вообще написал?". Кроули копался в них демонстративно, перелистывая страницы с таким изяществом, будто искал кулинарный рецепт революции. Архивариус, столетний демон с глазами, заменёнными на увеличительные стёкла, наблюдал за ним с подозрением, но не вмешивался. Скорее всего потому, что за Кроули кто-то следил. Или должен был следить. Или, как минимум, когда-нибудь планировал начать.              Демон посещал злачные места. Такие злачные, что слово «зло» там давно стало существительным первого порядка. В одном из баров ему налили коктейль под названием «Адская поэзия», который на вкус был, как сожжённые сонеты и расставание с надеждой. В другом — на стене висел портрет Асмодея, подписанный: «Грешник месяца. Разыскивается за вознаграждение». Кроули посмотрел на него дольше, чем следовало, а потом для верности попытался избить портрет стулом, бурча: «Вот же мерзавец». Публика одобрительно зааплодировала. Никто не стал уточнять, за что именно.              Он разговаривал с демонами. Со всеми. С теми, кто напился до беспамятства, с теми, кто не помнил своего имени, и с теми, кто притворялся, что не помнит своего имени, чтобы не вступать в разговор. Он бормотал шифры, произносил кодовые слова, создавал видимость, что знает слишком много, но ничего не скажет — это всегда работало. Каждый, кто за ним наблюдал, должен был прийти к выводу: Кроули охотится. И охотится серьёзно.              И всё же… слежки не было. Он проверял. Кидал взгляд через плечо, неожиданно сворачивал в переулки, прятался за фонарные столбы. Один раз шепнул стене: «Знаю, что ты здесь», — и подождал, пока из кирпичной кладки не вылезет шпион. Но стена только равнодушно отвалилась куском и упала на ногу, что, разумеется, было подозрительно, но не информативно.              Возможно, его просто не считали настолько опасным, чтобы следить. Возможно, уже решили, что он — свой, послушный. Возможно… всё было ловушкой. Но больше ждать он не мог. Зайдя в самую темную трущобу Пятого Круга, Кроули выжидающе оглянулся и, не почувствовав неладного, телепортировался в Лимб.              Лимб находился вне границ Ада и Рая, в пространстве между смыслами, между выбором и сомнением. И в самой дальней его точке, где даже душевный GPS терял сигнал, Кроули остановился. Тут воздух был густым и вялым, как мораль на страницах уставшей Библии. В небе — или в том, что его заменяло, плавали тени недосказанных слов и обрывки молитв, забытых посреди отчаяния.              Кроули знал: именно здесь, на границе всего и ничего, Асмодей часто находил укрытие. Место, где ни ангелы, ни демоны не чувствовали себя хозяевами, где законы мироздания работали с перебоями, а реальность была податлива, словно воск в руках художника.              Он закрыл глаза, сосредоточившись. Лимб реагировал на волю и воображение, как на команды старого, капризного компьютера. Кроули представил себе свет. Не яркий, обжигающий свет Ада и не благостный, всепрощающий свет Рая. Ему нужен был свет, рожденный из тьмы, свет надежды в безнадежности.              Взмахнув рукой, Кроули выдохнул шепотом имя Асмодея. И в тот же миг, словно отвечая на его зов, в небе вспыхнула звезда. Не огромная, сияющая звезда, а крошечный, мерцающий огонек, похожий на уголек, сохранивший жар былой любви. Звезда замерцала, указывая путь.              Кроули улыбнулся. Это был их с Асмодеем секрет. Давным-давно, когда они только начали работать вместе, Асмодей научил его этой уловке. Создавать путеводные звезды. Звезды, которые были маяками, напоминаниями о том, что даже в самой глубокой тьме можно найти свет. И о том, что, если оба этого желают — время и расстояние всего лишь цифры.              Кроули закрыл глаза. Мгновение — и мир пошатнулся. Он телепортировался. А когда открыл их — оказался в Эдеме.              Точнее, в том, что когда-то было Эдемом.              Когда-то здесь пели птицы, каждое дерево сияло собственной хлорофилловой аурой, а воздух был так напоён таким смыслом, что у философов начиналась аллергия. Земля была мягкой, как идеальный матрас, трава — шелковистой, как исповедь на закате, а яблоки с Древа Познания пахли первородным соблазном и слегка — айвой. Но теперь…              Сад, лишенный его защиты и магической поддержки, умирал.              Ветки деревьев висели, как руки драматурга, пережившего три провала подряд. Листья сбросили зелень и хрупко дрожали на скелетах ветвей, словно надеялись, что кто-то за них всё же вступится. Трава выцвела, стала ломкой, как надежды юного ангела, только что познавшего политику.              Птиц не было вовсе. Ни утреннего пения, ни возмущённого щебета. Даже дятел, тот вечный барабанщик, исчез, оставив лишь эхом повторяющийся звук — тук-тук-тук — как фантом боли в ампутированной надежде.              Древо Познания...              Оно было в удручающем состоянии. Его ветви, некогда мощные и жизнерадостные, скрутились в подобие кандалов. Плоды осыпались, как разочарования с небес. Некоторые были надкусаны, многие — сгнили. Один валялся у самых ног Кроули, и от него пахло поражением, унынием… и отдалённо — сидром. — Чёрт, — пробормотал он, зарыв ладони в волосы. Стоило подепрессовать несколько лет. И на тебе…       Он закрыл глаза. Вдохнул глубоко. Магия, старая, как первая мысль после падения, прокатилась по его телу. Он вызвал её. Тихо. Осторожно. Как зовут собаку, которую однажды случайно обидели.              Над головой Древо дрогнуло. Ветви вздохнули. Один зелёный листок, смущённый, но целеустремлённый, вырос на самой верхушке. Потом — второй. Потом ещё несколько. Один плод отбросил гниль, превратился в сияющий, налитый светом символ знаний, и… с глухим шмяк рухнул на землю. Ну… прогресс. — Этого мало, — прошептал Кроули. — Давай. Давай, дорогой.       Он встал на колени и, не задумываясь, как учил Асмодей, вложил в сад всё, что осталось от его магии. Выложился, как на последнем акте трагедии, надеясь, что хоть в этот раз сорвёт аплодисменты. И вдруг — почувствовал.              Что-то хлынуло в него. Не изнутри, а извне. Как будто открылась старая, забытая дверь, за которой хранилась бутылка воспоминаний. И с каждым мгновением, с каждым биением сердца — этот поток нарастал.              Свет пробежал по траве, как вдохновение в душе поэта. Ветки распрямились, листья захлопали, как публика в восторге. Цветы зацвели. Не сразу, конечно. Сначала один — нерешительно, как актёр на прогонах. Потом второй — с эффектом. А потом — весь луг вспыхнул цветами, как будто жизнь решила: «А почему бы и нет?»              Трава зазеленела, насытившись магией, и, кажется, вздохнула. Где-то в ветвях раздался робкий писк. Птица. Настоящая. Обыкновенная райская дроздоподобная. Воздух снова начал пахнуть смыслом.              И тут...              Кроули резко замер. Магия, что в нём пульсировала. Ему не принадлежала. НЕ ЕГО. Он узнал её, как узнают прикосновение, запах, взгляд. Он уже чувствовал её — когда-то. В другой жизни. И каждый раз — она исчезала, оставляя после себя чувство тепла и потери.              Потому что она никогда не была его, но была ему близка.              Он медленно поднялся и, почти не дыша, обернулся.              Асмодей.              Он стоял босиком на траве. На фоне возрождённого сада, как грех, позабывший, что он — грех. Шёлковые штаны изумрудного цвета обвивали его бёдра, а длинный халат в тон, распахнутый на груди, колыхался в лёгком, волшебном бризе, обнажая рельефные мышцы. Волосы его стали еще длиннее, и теперь в виде небрежного хвоста были перекинуты через плечо.              Глаза Кроули метнулись вверх — сияющие, словно расплавленное золото. Они встретились с черными, как ночь, глазами Асмодея. Глубокими, искренними, горящими... и очень, очень уставшими. — Помнишь ли ты сад, Кроули? — спросил Асмодей тихо. — Потому что он помнит тебя.       Сердце Кроули сделало кульбит. Потом фляг. Потом — «падающего архангела».              Он открыл рот… но слов не было. И, может быть, это и был самый честный момент за всё это чертово, драматическое столетие.        — Ты пришел без оружия, — только и смог выдавить из себя Кроули, нервно пошарив в кармане в поиске очков, но их не было.       Асмодей чуть наклонил голову, словно рассматривал демона не как собеседника, а как поэтическую загадку, неожиданно появившуюся посреди похоронной процессии. Его губы изогнулись в лёгкой усмешке, в которой было больше усталости, чем насмешки, и гораздо больше сожаления, чем сарказма. — А мне разве нужно оружие на встрече с тобой? — проговорил он спокойно, словно спрашивал, нужна ли соль к утреннему кофе.       И, что характерно, от этого вопроса по спине Кроули прошёлся неприятный озноб, как будто кто-то провёл пальцем по внутреннему каркасу его совести.              Демон открыл рот, затем закрыл. Потом снова открыл. И наконец, будто пытаясь откусить себе часть драматической напряжённости момента, произнёс: — Люцифер… Люцифер велел мне принести твою голову. — Он выдержал паузу. Это была важная пауза. В ней уместились бы и отчаяние, и неохота, и, конечно же, целая библиотека проклятий. Затем, с тем же обречённым выражением, с каким бард достаёт последнюю рифму к слову «внутренности», добавил, — на блюде. Желательно серебряном. Иначе моя собственная черепушка окажется в его новой декоративной нише. Знаешь, той самой, что подле арки, где раньше вешали списки грешников с задержкой по срокам.       Асмодей молчал. Его молчание было из тех, что можно было потрогать — оно свисало в воздухе, как занавес в театре абсурда, который вот-вот поднимется и обнаружит, что актёры уже сбежали, а сцена пуста.        — И что же ты решил делать, демон? — тихо спросил Князь. Без нажима, без сарказма, как будто интересовался погодой. В Эдеме, впрочем, с погодой давно было туго. Как и с предсказуемостью.       Кроули пожал плечами. Это было очень выразительное движение, в нём читалось всё: «Я не знаю», «А ты бы что сделал?», «Чего ты от меня хочешь?» и — особенно — «Пожалуйста, не заставляй меня говорить это вслух». — Пока не решил, — хрипло выдавил он. — Думаю, буду импровизировать.       Он попытался улыбнуться, но у него получилось что-то среднее между судорогой и старым воспоминанием о времени, когда он ещё считал себя хорошим актёром. — Импровизировать, — повторил Асмодей, качнув головой. — Иными словами, ты хочешь сказать, что собираешься вернуться назад и показаться на глаза Люциферу, не имея в загашнике никакого плана?       Кроули снова пожал плечами, уже честнее. Бесхитростно, как семилетний демон, которого застали за кражей душевной жвачки.        — Я... — он запнулся. — Я хотел тебя предупредить. Или... может, спасти. Или, может, просто увидеть. И… признаться, я не планировал возвращаться в Ад. Это билет в один конец. Я должен либо пойти с тобой, либо принести твою голову. Другого не дано.              Асмодей молчал ещё немного. Потом глубоко вздохнул, словно только что провёл интенсивный внутренний диалог с голосом разума, голосом совести и особенно громким голосом саркастического ехидства, которые все одновременно предлагали противоположные варианты. — Пройдёмся, — сказал он наконец. — Умирать стоя — пафосно. Но глупо.       Он развернулся и зашагал прочь, неторопливо, как тот, у кого есть вечность, но нет желания её тратить. Кроули, слегка озадаченный, но ещё более — внутренне перегретый, догнал его и пошёл рядом. Некоторое время они шли молча. Молчание было плотным, вязким, из тех, что можно нарезать на ломтики и подавать с философским соусом. Каждый из них варился в собственных мыслях, и обе кастрюли уже начинали подозрительно булькать и перетекать через край.              Кроули, не выдержав, первым нарушил затишье: — Что ты собираешься делать?       Асмодей на миг задумался. Это был долгий миг, такой, в который можно было уместить пару философских школ, полдюжины великих падений и одно неожиданно романтичное «если бы». — Отдохнуть, — сказал он просто.       Кроули остановился.              Нет, точнее — остановился, как вкопанный, причём вкопанный в нечто очень твёрдое и символическое, вроде мрамора, судьбы или собственного недоумения. Лицо его изобразило целую гамму эмоций: от «Что за чёрт?» через «Ты серьёзно?» до финального «А я-то думал, что меня уже ничем не удивить». — Отдохнуть? — переспросил он, словно это слово внезапно утратило смысл в демоническом словаре. — Ты, Асмодей, Князь Пятого Круга, Архитектор Искушения, Декан Соблазнов и Почётный Магистр Адской Риторики, собираешься... отдохнуть? Мир на пороге войны, а ты в отпуск собрался? Совсем спятил? — Именно, — кивнул тот, не оборачиваясь. — Мы же в Эдеме. Единственном месте, в этой чертовой Вселенной, где остался след первого творения. Где осталась жизнь… настоящая. Не иллюзорная. Настоящая вода… свежесть. Мы не сможем долго тут находиться, но пока мы здесь, я не хочу думать о смерти или войне.       Кроули вздохнул. Выдохнул. Моргнул. И только сейчас заметил…              За каждым шагом Асмодея по свежей, ещё робкой траве Эдема, распускались цветы. Не как у доброй феи, нет. Как у того, кто когда-то знал, что такое жизнь, и вдруг, внезапно, решил её вспомнить. Цветы не были одинаковыми: одни — яркие и вызывающие, как протестный манифест, другие — скромные и задумчивые, как сдержанная исповедь. Но все они были живыми. И все — следовали за ним.              И именно в эту секунду, в этот точно выверенный по Божественному Таймеру момент, в голове Кроули с грохотом щёлкнуло осознание.              Пророчества. Те самые, что он считал риторическими недоразумениями и поэтической шизофренией буквально восстали в его памяти, знаменуя конец поисков. Они говорили о том, что новый Творец не придёт с небес, но восстанет из падших. О том, что он будет вести армию и повернёт мир. Что он возглавит революцию и сумеет возродить утраченное… И вот он. Асмодей. Идущий босиком по земле первозданного сада, дарующей ему цветы. Демон, чья душа была чернее ночи и все же не чуждый созиданию. Демон, восставший против былых устоев, бросивший вызов Люциферу и его порочному творению.              Кроули охнул. Не демонски. Не театрально. Просто... охнул. — Как… — прошептал он. — Как давно ты начал перерождаться? Как давно осознал, что становишься тем, кого ждали? О ком воспевали пророчества?       Асмодей остановился. Медленно обернулся. В его глазах не было ни торжества, ни самодовольства, ни радости от внезапно обретенной мощи. Только тихая, старая, как тьма, усталость. И искра. Та самая, что когда-то они звали любовью к миру. — Ты меня подловил, — оглядывая собственный след, проговорил Князь. — Не думал, что на этой земле это станет так очевидно.       И в миг этот в небе не громко, не ослепительно, но с достоинством — загорелась новая звезда. Та самая, что раньше была маяком в преддверьях Ада. А теперь — стала началом пути.        — Идём? — спросил Асмодей. — Как давно, Ас? — не унимался Кроули, ухватив Князя за плечо, тем самым заставляя остановиться и посмотреть себе в глаза. — Не очень давно… по меркам падших лишь мгновение — уклончиво ответил он, продолжив свой путь. — Почему ты не рассказал? — А что я должен был сказать? Что меня, высшего демона, без пяти минут Принца Ада, Князя Преисподней, Повелителя плотских желаний одолел ангельский сифилис? Что из каждой язвы начал свет сочиться? О, дорогой, о таком в наших кругах не говорят, — иронично подметил он. — К тому же, ты так хотел примерить эту ношу на себя, что я решил раньше времени тебя не разубеждать. По крайней мере, до тех пор, пока не буду знать наверняка.        — Я имел право знать, — с нажимом выдохнул Кроули, — Чёрт возьми, Ас. Мы через столько прошли вместе. Я считал тебя… другом.       Асмодей остановился. Медленно, как будто каждое движение требовало согласования с древним демоническим комитетом по борьбе с неожиданными эмоциями. Он не обернулся, просто застыл, как камень на развилке: вроде бы всё понятно, но повернёшь не туда — и привет неожиданность. — Другом? — переспросил он, без тени иронии. — Ты? Считал меня?!       Он подошел ближе. Его лицо было непроницаемо, но в глазах — тот самый надрыв, что случается только у тех, кто слишком долго держал внутри то, что давно требовало выхода. — Это ты каждый раз чётко и с достоинством подчёркивал, что в Аду дружбы не бывает. Что дружба — это «непозволительная роскошь», как ты выразился, которую мы, как преданные делу слуги Преисподней, себе не можем позволить. — Потому что это было правдой! — вспылил Кроули. — Тогда! Потому что я боялся, что если признаюсь хоть себе, что ты мне не просто партнёр по подрывной деятельности, а... чёрт возьми, Ас, ты же сам знаешь, кем ты был для меня! — Был у тебя твой пернатый дружок, — тихо сказал Асмодей.       Это было не обвинение. Даже не упрёк. Это был холодный факт, поданный в формате эмоционального нокаута. Кроули поджал губы, но уже не пытался скрыть дрожь в голосе. — Я делил с тобой душу, Ас, — выдохнул он. — На двоих. Потому что своей в час особой нужды мне не хватило. Потому что ты был единственным, кто знал, что происходит... и всё ещё оставался рядом. А теперь оказывается, ты возрождался, превращался в… в нечто большее, в это… и ты молчал? Все это время ты играл со мной! Ты вливал в меня собственную силу, внушая мысли об… высшем предназначении, в то время, как уже знал правду!       И тут Асмодей сорвался. — А что я должен был сказать?! — взорвался он. — Что мне снятся сны, в которых я спасаю, а не разрушаю? Что мне больно, когда кто-то умирает? Что я больше не могу смотреть, как горит любовь, потому что вдруг стал видеть в ней красоту?! Что моя душа разрывается от несвойственных демону эмоций, а голова — от мыслей? Что мои собственные крылья — это… адский стыд?              И — в тот же миг — они вырвались наружу.              Крылья.              Огромные. Широкие. Прекрасные. Ничуть не адские. Они с шумом расправились за спиной Асмодея, как правда, которую слишком долго прятали. Верх — белый, как первый снег, почти слепящий в рассветном свете. Но ниже — медленный, плавный градиент, переходящий в глубокий, насыщенный чёрный, словно ночь, напоминающая о себе, но не успевшая растаять в свете солнца.              Кроули не отводил взгляда. Он был зачарован, как ребёнок, впервые увидевший море и понявший, сколь прекрасны могут быть волны.        — О нет, дорогой. Я не должен был тебе ничего говорить. Ты сам должен был это почувствовать, ведь мы, как ты выразился, из-за моей давней слабости делили мою душу на двоих. Но ты не почувствовал ничего. Потому что был слишком занят собой и своими проблемами. Вечными самокопаниями и разборками со своим ангелом. Так что не тебе упрекать меня в молчании! — Великий Творец, — прошептал Кроули, пропустив мимо ушей последнюю фразу Асмодея, — они стали ещё прекраснее… они… как строки в том пророчестве, словно «рассвет после бесконечной ночи».       Князь повернулся к нему со вспышкой раздражения, застывшей во взгляде, но не успел ничего сказать. Кроули подошёл к нему. Не спрашивая. Не извиняясь. Просто — поддался искушению. Рука его, дрожащая от всех чувств, которые он никогда не позволял себе прожить, осторожно коснулась пера. Светлого. Тёплого. Почти пульсирующего, мягкого, будто бархат.              Асмодей поёжился. Весь. До самых кончиков прекрасных крыл. Как тот, кого долго не касались — по-настоящему. Без злого умысла. Без притворной страсти или без перед страха перед смертью. Без контракта. Без страховки. — Прости, — пробормотал Кроули, но не отдёрнул руку. — Я… я должен был это почувствовать.              Асмодей молчал. Но крылья не исчезли.              Это был не ответ. Это было… приглашение.              Даже Эдем, казалось, затаил дыхание.              Кроули не знал, сколько времени прошло. Секунда, вечность, жизнь между строк. Всё слилось в ощущение тепла под ладонью — реального, живого, неадекватного ничему, что он когда-либо ощущал.              Его пальцы скользили по перьям Асмодея, будто по реке, но это не была просто гладь — это было воспоминание, застывшее в плотной, но пульсирующей форме. Там был свет, который не ослеплял. Там была ночь, не несущая страха. Там был… он сам, но другой.              И в этот момент Кроули очнулся. Медленно, как человек, просыпающийся в незнакомом месте, но уже подозревающий, что ответы — под подушкой. Он отдёрнул руку. Не резко, нет. Словно вернулся из затянувшейся медитации, с сожалением теряя ощущение невозможного.              Он поднял глаза. Золотые. Глубокие, как огонь подо льдом. И в этих глазах было понимание. Не догадка, не логика. Настоящее, абсолютное узнавание, как у вора, впервые встретившего свою совесть на кладбище былых ошибок.        — Ты спас меня, — тихо сказал он, почти не веря, что говорит это вслух. — Тогда. Когда я… когда я был на краю. Когда уже всё было потеряно… после Иерихонской резни. Такие раны просто так не заживают. Я знаю, что надежды на мое спасение не было. И всё же я очнулся. Целый. Без следов. С памятью… обрывочной. Но с тобой — рядом. В твоих объятиях.       Он замолчал на секунду, затем снова сделал шаг — не к Асмодею, а к правде, которую тот упрямо скрывал.              Кроули протянул руку, скользнул пальцами по запястью Князя, словно проверяя пульс на невидимой артерии прошлого. И, почти инстинктивно, сжал его ладонь. — Ас, — выдохнул он, и в этом звуке было столько боли и нежности, будто он впервые взывал к своему возлюбленному. — Что произошло в ту ночь?       Асмодей напрягся и попытался выскользнуть из хватки Кроули — грациозно, по-кошачьи, как он делал тысячу раз до этого. Но демон не отпустил. Сжал сильнее. Не грубо, но с просьбой. Нет — мольбой. — Пожалуйста.       О, в этом «пожалуйста» было больше силы, чем в любой угрозе. В нём звенело всё то, что Кроули больше не мог прятать: воспоминания о снах, где он падал в чью-то тень и поднимался в чьих-то руках; страх, что он любил того, кого не знал до конца; надежда… и эти огромные крылья, распахнувшиеся над его головой. Но разве могли те крылья принадлежать Асмодею?              Князь отвернулся. И долго молчал. Настолько долго, что в этом молчании начала распускаться вторая реальность. Но когда он наконец заговорил, голос его звучал иначе. Глубже. Старше. Честнее, чем следовало бы по демоническому уставу. — Я вытащил тебя из Иерихона, — сказал он. — Разбитого. Совсем. Ты даже не был собой. Лишь… тенью, отголоском, прожжённой пленкой на солнце. И мне оставалось два варианта: добить. Или — спасти. Ценой, которую я, как демон просто не мог заплатить. Но ты умирал… и решение пришло само собой…              Кроули медленно вдохнул. Сердце забилось громче.        — Что ты сделал?              Асмодей посмотрел на него. В этот раз — прямо. Без маски, без театра, без вечного ироничного ограждения. Его глаза были черны, но в них дрожала звезда, как капля надежды в чернильнице ночи. — Сделал… что, Ас? — повторил Кроули, когда тишина затянулась. Но Князь молчал, не имея сил признаться в собственном позоре. — Ас… — Я покажу.       Асмодей медленно поднял руку — так, будто опасался, что любое резкое движение спугнёт этот хрупкий момент, как испуганную птицу. Кончиками пальцев, почти ласково, почти почтительно, он очертил скулу Кроули, задержался на челюсти, поднялся выше, к виску и застыл. — Расслабься, — прошептал он. — И не бойся. Это займёт всего мгновение.       У Кроули, как правило, были весомые аргументы против «расслабиться», когда рядом стоял демон, пусть даже желанный и красивый до безобразия. Но в этот раз он кивнул. Без слов. Просто позволил — впервые за века проникнуть в свое сознание, хотя, по сути, было наоборот. Он позволил утянуть себя в сознание Асмодея.              Мир дрогнул. Не резко, нет — скорее, вежливо и с уважением к границам. Реальность вокруг него словно решила ненадолго взять отпуск, а физика с метафизикой махнули друг другу рукой и ушли пить чай. И тогда началось: он провалился. Не вниз, не вверх — вглубь. Внутрь. В самую сердцевину памяти Асмодея, которую тот когда-то запечатал семью замками и паролем «ничего_не_было».              Кроули увидел себя. Нет, не так. Он увидел то, что осталось от него в ту ночь после Иерихонской резни. Изодранное тело, лежащее в луже собственной крови. Крылья — изломанные, как пьяный гимн. Глаза — остекленевшие, соскользнувшие в пустоту в предсмертной агонии. Это был конец.              И рядом — Асмодей. Настоящий. Искренний в своем желании помочь, с застывшим отчаянием в глазах — эмоция не позволительная для демона, тем более демона его уровня. Он стоял на коленях, не пытаясь быть героем… просто желая остановить кровь, которая текла буквально ото всюду, как будто само тело Кроули решило капитулировать и выйти из чёртовой войны без церемоний.              Асмодей трясся, в глазах его застыла паника, в руках — жалкая попытка удержать жизнь, которая ускользала сквозь пальцы. Бинты напитывались кровью быстрее, чем он успевал их менять.              И Кроули понял, что мучило Асмодея в этот момент.              Демоны не могли исцелять. Они могли калечить, уничтожать, извращать, но не спасать. Созидание было им недоступно. А значит, надежды не было. Но Асмодей… не отступил. Он стоял на коленях в луже крови, густой и уже почти чёрной. Его руки дрожали. Не от страха — от бессилия. С пальцев капала чужая жизнь, и каждая капля была, как удар: в эго, в гордость, в память.              Он медленно поднял голову вверх. Каменный потолок пещеры не мешал — он смотрел сквозь него, сквозь толщу мира, сквозь собственное презрение. Смотрел — туда, откуда когда-то упал. И заговорил. — Господи.       Слово далось с трудом. Оно звучало чуждо, словно острый осколок от разбитого трона, вонзившийся в горло. — Мы давно не разговаривали. Я не молился Тебе с тех пор, как небо решило, что я недостоин места у трона. Хотя, давай будем честны, я и тогда не молился. Я служил. Безупречно, высоко… Но без души. Без веры.       Он выдохнул. Пальцы судорожно сжались в кулаки, но он не опустил взгляд. — В бытность свою Серафимом я стоял у подножия Твоего Трона. Первый, среди равных. Я пел в начале времён, когда ещё не было материи, а была только гармония и глас. Я знал, как звучит Твоя тишина. Я был частицей музыки, пока не решил, что могу сделать лучше. Помнишь?       Он усмехнулся — коротко, криво. Это не было раскаянием. Это было констатацией. — Я выбрал свою гордость. Я выбрал свободу. И я бы выбрал её снова. Даже сейчас, стоя на коленях в лужке крови. Потому что в том моя суть. Потому что я построил свою силу на гневе, похоти, насмешке… и мне не стыдно. Не было стыдно никогда. Не стыдно и сейчас, но…       Он замолк на мгновение, глядя на тело, слабо дёрнувшееся под его руками. — Но вот он. Он… — голос сорвался. — Он не просто демон. Он… твой сын. Он был ангелом Творения — Асмодей сглотнул, не в силах выговорить имя. — Он не должен уходить так. Не сегодня.       Он склонился ближе, прижимаясь лбом к раненому. — Я не умею просить. Ты знаешь. Я никогда ничего не просил. Всё, что у меня есть — я брал. Отбирал. Уничтожал и строил из обломков своё. Но сейчас я прошу. Не о прощении. Не о спасении для себя. Только о нём.       Он вновь поднял глаза. — Дай мне силу. Не вечную. Не великую. Просто… достаточную, чтобы его спасти. Чтобы затянуть раны. Чтобы вернуть свет в эти чёртовы золотые глаза.       Молчание в пещере стало почти физическим — давящим, густым, как первый слой небытия. Но Асмодей продолжал: — Я не хочу искупления. Я не заслуживаю его. Да мне плевать на него. Я не ищу вход в Рай. Я даже не прошу Твоего взгляда. Только — инструмент. Одну искру. Одну крошку из той корзины, которую вы называете «милосердие».       Он встал на колени. Ровно. Почти гордо. — Взамен я отдам всё, что получил с момента падения. Своё имя. Свой титул. Свой грех. Свой трон. Всю власть, которой меня наделила Преисподняя. Все удовольствия. Всё, что делает меня Асмодеем. Даже это тело. Даже эту душу.       Он закрыл глаза, и голос его упал до шепота. — Даже жизнь.       Он склонил голову. — Только, пожалуйста… пусть он живёт.       Это была не сделка. Это была капитуляция. Отказ от собственной сути, жертвенность, не присущая Падшим.              И Бог ответил, озаряя комнату своим сиянием.              Он влил в Асмодея великую силу созидания: без церемоний и громкий заявлений, а тихо, как прощение, которого никто не ждал. Руки Князя засветились — не пламенем, нет, а исцелением. Божественным. Недемоническим. Совершенно чуждым.              И он коснулся возлюбленного. И раны на глазах начали затягиваться, не оставляя даже шрамов.              Когда Кроули вынырнул из этих воспоминаний, ноги его не держали. Он пошатнулся, ухватился за ближайший камень — вероятно, тот самый, на котором Адам впервые сел подумать о смысле жизни. Лицо его было мертвенно-бледным, а глаза горели, как у археолога, только что выкопавшего собственное сердце. — Ты… — хрипло начал он. — Вот когда ты запустил это пророчество… — Он посмотрел на Асмодея, но уже другим взглядом. Не как на демона, не как на старого друга, не как на своего возможного любовника. А как на того, перед кем когда-нибудь склонятся все миры. — Когда уста, привыкшие к злословью, вдруг вознесут молитву к небесам… — Демон неуверенно повторил строчку из пророчества. — Это был ты. Эти строки были обращены к тебе. А я… моя сила, моя способность к «творению» — это лишь отголосок твоей души, живущий во мне.       Асмодей ничего не сказал. Он просто стоял, с тем же выражением усталости, знакомым Кроули до боли. И крылья… крылья его теперь были опущены, огромным покрывалом стелясь по благоговейной земле. — Ты… — Кроули сглотнул. — Ты продал демоническую суть ради меня. Ты продал свой титул, свою власть… ты поэтому поднял мятеж… — Не продал, — тихо ответил Асмодей. — А добровольно отдал. Разница есть, знаешь ли. Спасение, как выяснилось, стоит дорого.       Сейчас у Кроули в голове происходило примерно то же, что происходит внутри чайника, если вместо воды туда залить гремучую смесь из ртути, благовоний, философских парадоксов и невыраженной любви. То есть — мозги закипели.              Он стоял, уставившись на Князя, не в силах произнести ни слова. Это не укладывалось в сознании. Асмодей — гордый, язвительный, аморальный до степени философской утончённости — вдруг начал молиться. Настоящему Богу. Вслух. Ради него, Кроули. Ради какого-то изломанного, полуистлевшего демона, который большую часть своей загробной жизни тратил на споры с небесной бюрократией, выращивание подозрительно умного кактуса на балконе Ада и недозволительные отношения с пернатым представителем другого вида.              «Нет-нет-нет,» отчаянно думала одна часть его сознания, — «это невозможно. Это… это подрывает всё, что мы знаем о демонах.» Потому что если Асмодей — воплощённый «соблазн и сарказм в одном флаконе», древнейший из падших, элита Преисподней — смог помолиться…              Если он смог быть прощён…              Если он был услышан…              Тогда что, чёрт возьми, мешает любому другому демону сделать то же самое?              Любому? Даже… тому самому, в зеркале? Который прятал тоску под очками и колючим юмором? Который мечтал не разрушить Землю, а сохранить?              Кроули начал дышать глубже. Где-то внутри него запаниковал внутренний системный демон и попытался активировать функцию «ирония спасения», но процессор был перегружен откровением, и вместо этого выдал: ОШИБКА 404: СМЫСЛ НЕ НАЙДЕН.              Он вновь посмотрел на Асмодея, который просто стоял, тихий и уставший, с крыльями, свернувшимися у ног, как выдохшаяся гроза. И в этой позе было что-то безмерно красивое. Удивительно живое. И в противовес этому возвышенному спокойствию внутри у Кроули бушевал теологический кризис.              Потому что, если демоны могли быть прощены… значит, всё, чем их пичкали веками — ложь. Не просто искажённая правда, а самая обыкновенная административная ложь. Чья-то удачно защищённая доктрина. И всё это время они, как дураки, служили системе, построенной на вранье. Они воевали ради нее… умирали ради нее. Хотя могли просто жить… просто быть…              Он бы, конечно, пошутил. Что-нибудь в духе: «Видимо, в Аду пора обновить справочник “Как быть падшим: базовый курс”». Но язык не поворачивался. Ни один мускул не осмелился нарушить тишину, потому что Асмодей пожертвовал собственной сущностью. Ради него. Молился. Он не воспользовался им в час беспамятства и не соблазнял его в миг душевных сомнений, а просто отпустил. Заплатив такую непомерную цену он просто отпустил его в объятия к другому. Оное не укладывалось в голове. — Ради меня… — прошептал он, и собственный голос показался чужим.       Ас не ответил. Не нужно было. Всё, что требовало ответа, уже звенело в воздухе — как фуга, как первый звук после долгой тишины, как дыхание после подводного погружения.              Кроули моргнул. Потом ещё раз. Потому что вдруг внезапно, непрошено понял: такую жертву можно было совершить только во имя любви. Асмодей действительно его любил, не требуя ничего взамен. Именно поэтому он прочертил меж ними красную линию, именно поэтому прекратил свои сальные шуточки и пошлые намеки, именно поэтому исчез из его жизни на долгие годы. Исчез, чтобы позволить ему быть счастливым с Азирафелем.              И в этот момент в небе, аккуратно, чтобы никого не ослепить и не смутить, вспыхнула ещё одна звезда. А где-то в Аду Люцифер уронил перо, с ужасом глядя на строку в древнем пророчестве, которая больше не казалась метафорой: «Когда прах поднимется с колен, и падший, не ищущий спасенья, вдруг станет светом для других...»              Кроули вздохнул. Выдохнул, не зная, что сказать, ибо слова сейчас казались неважными, прахом, рассыпавшимся у ног. Ни одна из сотен фраз, когда-либо подготовленных его язвительным разумом, не подходила к этому моменту. Ни саркастическое «Ну ты даёшь, Ас», ни трогательное «Спасибо», ни даже спасительное «Ты что, совсем с ума сошёл?» — ничто не могло выразить бурю, что рвалась наружу.              Потому что слова — это костыли для тех, кто страшился упасть в чувство. А Кроули больше не боялся, а потому сделал единственное, что казалось уместным. Единственно возможное. Единственно честное… и желанное.              Он потянулся вперёд — неуверенно, как будто сам удивлялся собственному выбору. Рука его легла на щёку Асмодея — осторожно, с благоговением. Глаза их встретились на мгновение. Без прикрытий. Без защиты темных стекол очков. И в ту же секунду их губы соединились. Не как утешение. Не как прощание или извинение. Не как воздаяние за спасение жизни. А как признание, впервые «произнесенное» по собственной инициативе.              Поцелуй был мягким. Сначала. Тепло их губ соприкоснулось с той хрупкой, едва заметной дрожью, которую ощущаешь, когда целуешь того, кого не смел целовать прежде. В этом касании было все: боль, воспоминания, повествование, надежда, счастье. Была жизнь, прожитая на грани и невозможное, невиданное прежде прощение, что вдруг зацвело в самом сердце Ада.              Асмодей на мгновение замер. На одно ужасающе длинное, невозможное мгновение. Он не ожидал. Не надеялся. Не просил. Он уже похоронил в себе всё, что когда-либо жаждало быть желанным — и потому этот поцелуй пронзил его, как гром, ударивший не в небо, а в душу. А потом он ответил. Резко. Жадно. Почти яростно.              Он схватил Кроули за талию и притянул к себе. Словно боялся, что это сон, и он исчезнет, как только он моргнёт. Как будто тело Кроули было единственным якорем, удерживающим его в реальности, где он всё ещё мог любить. И быть по-настоящему любимым.              Их губы снова встретились — на этот раз не мягко, а с отчаянной жаждой. Это был не просто поцелуй. Это была катастрофа. Сладкая, неизбежная, очищающая катастрофа. Слияние двух сломанных душ, пытающихся впервые с момента сотворения признать, что им не всё равно.              С шелестом, будто листья с осеннего древа, соскользнул на землю халат Асмодея — тяжёлый, роскошный, но теперь совершенно ненужный. Следом полетел и пиджак Кроули. Рубашка его с треском разошлась под нетерпеливыми пальцами Асмодея, будто ткань сама поняла: её время прошло. Всё, что когда-либо скрывалось за одеждой — и тело, и боль, и желание — теперь всплывало наружу с силой раскрывшейся истины.              Руки Асмодея скользнули по открытой груди Кроули — медленно, с удивлением, будто он впервые держал нечто живое и драгоценное. И это для него, Князя Блуда, познавшего десятки тысяч мужчин и женщин, стало настоящим откровением, ибо сейчас помыслы его были чисты, как свежевыпавший снег. И оное, признаться, вызывало душевный трепет.              Но откровение это стало не только для Князя. Кроули тоже поймал себя на том, что вздрагивает от каждого касания Асмодея — как от разряда молнии, но не разрушительной, а целительной. — Ты дрожишь, — прошептал Владыка Плотского Греха, и демон с трудом выдохнул: — Я… я чувствую. Всё. Твоя душа… как будто всегда была во мне, — он коснулся груди Асмодея. — Хорошо, — шепнул Князь, и губы его опустились к ключице Кроули.       Он целовал не спеша. Словно перечитывал любимое пророчество, которое наконец-то стало реальностью. Его язык, влажный и тёплый, скользнул по коже, заставляя толпы мурашек бегать по телу, а затем зубы Князя мягко впились в плоть — не больно, но достаточно, чтобы Кроули коротко застонал, откинув голову назад. — Ас… — выдох сорвался с губ. Не призыв, не жалоба — молитва. Его первая, настоящая, и адресованная вовсе не небу.       Они почти не говорили. Всё, что нужно было сказать, происходило между телами, дыханием, тяжёлыми взглядами, пальцами, скользящими по позвоночнику. Асмодей опустился ниже, целуя грудную клетку, живот, ловя каждый звук, который вырывался у Кроули. Тот уже не сдерживал себя — голос его был низким, с хрипотцой, наполненный трепетом и откровенной, необузданной жаждой.              Кроули судорожно вздохнул, когда Асмодей принялся за пряжку его ремня, и вскоре штаны с глухим шлепком упали на землю. Он тоже не остался в долгу – рывком сорвал с Князя оставшуюся одежду, с наслаждением ощущая горячую, сильную мускулистую спину под своими руками.              Они рухнули на траву, сплетаясь в одно целое. Тела их извивались в танце, ведомом лишь древней, первобытной страстью. Поцелуи становились всё более жадными, влажными, требовательными. Языки переплетались, будто два змея, нашедшие друг друга в вечном танце искушения. Асмодей ласкал тело Кроули, оставляя за собой дорожки огня. Кроули отвечал тем же, не давая Князю передышки.              Нежность уступала место дикой, необузданной похоти. Асмодей переместил руку вниз, обхватывая член Кроули. Демон вздрогнул, судорожно застонал, запрокинув голову. В глазах потемнело, дыхание сбилось. Райский сад, казалось, замер в ожидании. Все звуки исчезли, оставив лишь стоны и хриплые шепоты.              Асмодей вошёл в Кроули медленно, мучительно, растягивая удовольствие. Каждый дюйм давался с трудом, но демон принимал его с готовностью, вцепившись пальцами в плечи Князя. Он чувствовал, как его тело напрягается и расслабляется, как каждая клетка взрывается от новых, неведомых ощущений.              А потом темп ускорился. Асмодей начал двигаться всё быстрее и глубже, не давая Кроули даже вздохнуть. Каждый толчок отдавался гулким эхом в его голове, заставляя терять связь с реальностью. Удовольствие смешивалось с пронзительной, разрывающей болью, перерастая в сладостную муку. Он чувствовал себя на грани, готовым сорваться в пропасть, но в то же время – как никогда живым.              Кроули пытался удержаться, но напор Асмодея был слишком силён. Он стонал, кричал, царапал спину Князя Блуда, хватался за ствол Древа Познания, пытаясь найти опору в этом безумном танце. Его зрение затуманилось, а мир вокруг сузился до одного лишь ощущения – силы, проникающей в него.              Асмодей вколачивался внутрь с такой яростью, словно пытался выжечь из него всё прошлое, все сомнения, воспоминания, всю боль. Он не щадил его, не давал ему передышки, но в этой дикости Кроули находил какое-то извращенное утешение. Именно этой грани, этой безумной, необузданной страсти ему всегда не хватало в отношениях с Азирафелем.              Вскоре Кроули достиг пика, его тело содрогнулось в конвульсиях. Он закричал, и этот крик был полон боли, удовольствия, отчаяния и восторга. Он обхватил Асмодея ногами, притягивая его как можно ближе, и в этот момент они стали одним целым – два падших ангела, нашедших друг друга в самом сердце Рая.              Асмодей зарычал, ощущая, как и его окончание приближается неумолимо. Он продолжал двигаться, неистово, ритмично, пока вселенная не схлопнулась до одного лишь ощущения – Кроули, обхватившего его изнутри, и огня, который сжигал дотла. И в этот миг он излился внутрь демона, обильно, буквально взрываясь от экстаза. Его тело содрогалось в унисон с Кроули, и с каждым толчком в нём разрасталось осознание: он никогда не чувствовал себя таким желанным. Никогда не был так безоговорочно принят.              Тысячи любовников, которых он соблазнял, уводил, поглощал, оставляли после себя лишь пустоту. Даже в самых страстных из объятий не было этой абсолютной, выжигающей до костей нужности. Он знал, как выглядят вожделение и зависимость. Но это было нечто иное. Новое. Чистое. Опаляющее. Беспощадно настоящее.              Он рухнул рядом с Кроули, всё ещё дрожа, всё ещё не в силах поверить в произошедшее.              А Кроули лежал, сжавшись в клубок в объятиях Князя. Он дышал глубоко, редко, будто воздух стал чем-то драгоценным. Его разум — обожжённый, залитый светом — не пытался собраться. Мысли отступили, уступив место блаженной пустоте. Впрочем, именно это сейчас было желаннее всего. Меньше всего хотелось думать и анализировать произошедшее, терзаться угрызениями совести и жалеть о произошедшем.              Но стоило признать, случившееся меж ними — был не просто секс. Это было признание. Каждый акт — мольба. Каждый шепот — клятва. Прошло немного времени, и они повторили это снова — в траве, в воде, под потоком хрустального водопада, среди звёзд, сплетающихся над их головами, и даже в воздухе, где только крылья и влечение держали их в вышине. Они не говорили, не произносили пылких признаний — тела говорили за них. Они менялись местами, менялись ролями, теряли границы, вновь становились едиными, снова и снова.              К рассвету весь сад был их исповедальней.              А потом наступила тишина.              Они лежали у воды. Влажные, уставшие, но с лицами, на которых покоилось выражение безмятежности, будто они впервые за вечность оказались на своем месте. Асмодей уложил Кроули на своё крыло, а другим прикрыл возлюбленного, будто покрывалом, сотканным из тёплой ночи и серебра.              Они не спали. Не думали. Просто были.              Кроули, неосознанно, перебирал перья на внутренней стороне крыла. Асмодей в ответ скользил пальцами по его огненным волосам, по вискам, по шее, по губам — как будто заучивал наизусть каждую черту. Пальцы скользили мягко, без желания начать заново, просто чтобы быть ближе.              Асмодей не шевелился. Только глаза — глаза, что когда-то были чёрными, как смола, теперь вспыхивали золотыми отблесками света, не отрывались от лица Кроули. Он разглядывал его, будто в последний раз. Страшась, что этот мираж растает под утренним солнцем. Страшась, что с новым рассветом, Кроули пожалеет о произошедшем, предпочтя вычеркнуть эту главу из собственной жизни. Да, он действительно боялся. Потому что никто и никогда не был ему дан вот так. Без сделки. Без игры. Без греха. Добровольно… не из чувства долга или порочного желания, навеянного магией.              Кроули молчал. Он лежал на Асмодее, прислушиваясь к размеренному биению сердца под собой — того самого, что когда-то, казалось, билось в унисон с пением падших хоров, а теперь звучало удивительно просто. Человечно. По-настоящему. — Всё изменилось, — прошептал он, почти не размыкая губ. — Уже не будет, как прежде.       Асмодей слегка улыбнулся. Не лукаво, не хищно — впервые за много веков просто мягко. Почти с детской растерянностью. — Или, может, всё наконец встало на свои места, — ответил он, и крыло его плотнее сомкнулось вокруг Кроули.       Небо над ними начинало светлеть. Поначалу осторожно — как будто оно, тоже осознавая, что стало свидетелем чего-то запретного и священного одновременно, не решалось врываться слишком резко. На горизонте проступала тонкая линия рассвета, и весь Рай казался затаившим дыхание. Даже птицы молчали. Даже трава не шелестела на ветру. — Это всё… было по-настоящему? — прошептал Кроули, не открывая глаз. Его голос дрожал. Не от слабости — от того, что впервые за вечность он позволил себе спросить, не притворяясь, что знает ответ.       Асмодей не сразу ответил. Лишь наклонился ближе и поцеловал его в висок — осторожно, почти благословляя. — Если и было что-то подлинное в этой Вселенной, — тихо произнёс он, то это — ты. Здесь. Со мной. Сейчас.       Слова растворились в утреннем воздухе, как последняя ночь перед новым миром.              Они лежали, обнявшись, покрытые росой, словно одеялом, сотканным из сияющих поцелуев. Словно Рай сам благословлял их — не судом, не громом, а тишиной. Спокойной, выстраданной тишиной.              Впереди было всё: будущее, сомнения, война. Жизнь или смерть. Конец всего или мир. Или разрушение. Или новая эпоха, что родится из любви падших. Но сейчас, в этот крохотный миг между ночью и зарёй, между дыханием и словом, между крылом и кожей, они были вне времени.              Два демона. Два падших ангела.              Две души.              Один рассвет.              И это было всё, что им было нужно.