Непостижимый замысел

      Кроули умел останавливать время.              Ну… не совсем останавливать. Он не мог, конечно, выдернуть стрелки из механизма Вселенной и сдать их в ломбард. Но он мог замедлить течение времени — растянуть секунду в тонкую нить, заставить момент звенеть дольше, чем позволяли природные законы. Он проделывал это в Лондоне, когда нужно было, чтобы автомобиль проскочил на красный и не врезался в другую машину, или когда хотелось подольше смотреть на выражение лица Азирафеля после особенно удачной реплики. Но сейчас…              Сейчас он растягивал время, чтобы остаться рядом с Асмодеем хоть чуточку дольше. Чтобы забыть о том одиночестве, которое снедало его последние несколько лет. И всё равно этого было мало.              Они лежали прямо на земле, обнажённые, переплетённые телами, прикрытые только огромным крылом Князя. Дышали в такт. Слушали, как медленно сходит с небосвода ночь, и первые лучи рассвета осторожно скользят по их телам, окрашивая небо карминовым заревом.              Над ними гасли звёзды. Одна за другой.              Их было так много, но взгляд Кроули зацепился за несколько ярких точек, буквально расчертивших черное полотно пополам. Планеты. Марс, Уран, Нептун, Юпитер, Сатурн и Меркурий начали выстраиваться в один ряд. Венера — старающаяся догнать «старших братьев», стояла чуть поодаль, но изо всех сил рвалась вперед.              Демон вдохнул медленно, будто воздух стал тягучим, как мёд, и выдохнул в тишину, не оборачиваясь: — Они выстраиваются. — Асмодей не ответил. Только сильнее прижал его к себе. — Меньше месяца осталось, — продолжил Кроули. — Парад планет. То самое «потом», которое мы так ловко отодвигали за горизонт, скармливая Люциферу лжепророчества. Планеты уже почти здесь, — он прочертил пальцем ровную линию, следуя за движением космических тел.              Пауза. Лёгкий, еле заметный ветер прошелестел по их коже. Где-то далеко в роще зевнуло время — раздражённое тем, что его снова пытались обмануть и отодвинуть. Кроули повернул голову. Глаза его были спокойными, но внутри уже закипал знакомый зуд — тревожный, предвестник решений, которые не хочется принимать. — Владыка… он не остановится. Небо изменилось. О явлении нового мессии возвестили новые звезды. Люцифер не может этого не заметить. Не может не сопоставить знамения. Час настал. У тебя… — он поколебался. — У тебя есть план?              Асмодей молчал. Его крыло дрогнуло, словно от сквозняка, но не отодвинулось. Только спустя несколько секунд он чуть заметно кивнул. — Есть… набросок, — сказал он. Голос был низким, хриплым после страстной ночи и тревожных мыслей. — Очень гибкий. Очень опасный. Почти… невозможный. — Как и всё, что мы когда-либо делали, — усмехнулся Кроули. — Значит, всё идёт по плану. И полетит к чертям в последний момент.       Он вновь взглянул на небо. Звёзды тускнели. Светало. И даже самая медленная секунда не могла больше этого остановить. Асмодей помолчал ещё немного — и, словно решившись, приподнялся на локте, чтобы лучше видеть возлюбленного.              Он посмотрел на Кроули с той особенной нежностью, которую даже по его меркам трудно было замаскировать под иронию. В его чёрных глазах отражался рассвет — алый, осторожный, словно и он боялся потревожить эту минуту. Он наклонился ближе, и губы их вновь соприкоснулись — не страстно, не требовательно, а почти невесомо. Будто касание было не физическим, а духовным. Поцелуй, сотканный из благодарности, воспоминаний, прощений и утрат. — Не забивай себе этим голову, — тихо сказал он, когда отстранился всего на дюйм. Его дыхание всё ещё касалось губ Кроули. — Не сейчас. Не в этот момент. Не под этим небом. — Он положил ладонь на его щёку, обвел скулу подушечкой пальца, как будто пытался запомнить форму, тепло, саму суть. — Всё узнаешь, Кроули. Обещаю. В своё время. Осталось совсем чуть-чуть.       Он умолк, и в голосе его не было загадочности — была осторожность. Как у того, кто держит в руках хрупкий сосуд, внутри которого — последняя надежда, и одно неловкое движение может расколоть её вдребезги. — Просто… доверься мне. А пока… у нас есть эти мгновения. Давай не будем их портить.       Кроули молчал. Он не любил фразу: «в своё время», ибо сам частенько прибегал к этому доводу, желая оградить Азирафеля от ненужной или опасной по его мнению информации. Эти слова обычно означали, что «время» никогда не настанет. И сейчас… сейчас он чувствовал, что Асмодей делает тоже самое. Он действительно хотел уберечь его. Уберечь ценой игры в одиночку.              Князь склонился вновь. Его голос стал совсем тихим, едва различимым: — Если я смогу сделать так, чтобы ты не оказался в самом пекле, когда всё начнётся… я это сделаю. Даже если придётся гореть одному.       Кроули сжал челюсть. Ему хотелось что-то возразить — злобно, ярко, с вызовом. Он был демоном, чёрт возьми, одним их Князей Ада, и демоны его уровня не позволяли, чтобы их спасали, как барышень в беде. Но вместо слов он просто сжал его запястье. Молча. Сильно. Упрямо. — Ты забываешь, что я уже окунулся в этот омут с головой. И это я постоянно нахожусь под пристальным наблюдением параноидального безумца, возложившего на себя венец Творца. Дьявол, я могу за себя постоять. И если у тебя есть в этом сомнения, то призывай оружие и решим наш спор раз и навсегда.       Асмодей чуть приподнял бровь — медленно, с хищной грацией, которую он не терял даже в минуты блаженной расслабленности. Уголок его губ пополз вверх, иронично, лениво, почти самодовольно.        — О, если ты хочешь побросать копья, — прошептал он, — уверен, что могу предложить нечто более интересное и приятное, чтобы померяться силами. Дорогой, ты знаешь мои предпочтения. И если будешь настаивать на демонстрации силы… боюсь, ты рискуешь проиграть в первом же раунде.       Он скользнул рукой по спине Кроули, от поясницы к плечам, и притянул его ближе. Демон почувствовал, как бедра Асмодея прижались к его собственным, и невольно вздрогнул. Внутренний жар, дремавший до этого момента, вспыхнул с новой силой.              И прежде, чем Кроули успел что-либо ответить, он почувствовал, как восставшая плоть Князя скользнула меж его ягодиц и толкнулась глубже. Демон застонал, невольно подавшись навстречу этому давлению. Все возражения разом вылетели у него из головы, уступив место животной потребности, острому желанию. Разум помутился. Осталось только тело, изнывающее от прикосновений, от этой первобытной близости.              Он обхватил плечи Асмодея, впиваясь пальцами в его кожу. Не чтобы причинить боль — чтобы почувствовать ту самую близость, которая рождается между двумя существами, находящимися на грани между наслаждением и страданием. Лоб Кроули коснулся лба Князя. Их дыхание смешалось, горячее, ровное, почти медитативное. А сердца — те, что давно не бились в ритме Небес, вдруг начали трепетать вместе, будто находили друг в друге опору. Стук, отмеряющий не время, а их слияние.        — Ты… — прошептал Кроули, и в этом коротком звуке было всё: признание, испуг, нежность, и то самое чувство, которое он так долго не осмеливался называть.              Асмодей прижал его ближе, скользнул губами по щеке Кроули, затем коснулся виска, словно благословляя. В этих прикосновениях не было вожделения — была преданность, невысказанная клятва, которую они оба слышали даже в молчании.        — Ты не обязан нести это бремя в одиночестве… — начал было Кроули, но Асмодей остановил его, прикрыв ладонью его рот. Затем его рука легла на затылок демона, пальцы зарылись в огненные пряди, и он сказал негромко:        — Знаю. Но я так решил. Мне нужна армия, чтобы уничтожить иерихонских тварей и прочую мерзость, претендующую на звание «венца творения», но победить Люцифера должен я. Один.              Кроули затаил дыхание. Где-то в груди у него вспыхнуло уязвленное самолюбие, и, как бы ни пытался он скрыть это за личиной смиренного принятия истины, не смог.        — Если ты собрался идти в Ад один — забудь, — выдохнул он. — Мы начинали это вместе. И закончим — тоже вместе. Или… не закончим вовсе.        — Какой же ты упрямый, — ткнувшись в него чуть глубже и заставляя Кроули вскрикнуть от боли, произнес Асмодей. — Смирись. На этот раз будет по-моему. Не заставляй связывать тебя, чтобы это доказать.              Асмодей и не пытался сдерживать торжествующую усмешку — она дрожала в уголках его губ, в искре в глазах, в том, как он наклонился, прижимая Кроули к земле и ускоряя темп.              Когда всё закончилось — не в рывке и не в вспышке, а в затухающем свете, в спокойном, долгом послевкусии — они лежали рядом, всё ещё прикасаясь лбами, всё ещё ощущая, как рассвет дописывает за них молитву, которую они не стали произносить вслух.              Некоторое время они молчали.              Затем Асмодей, всё так же не поднимаясь, щёлкнул пальцами. Меж ними и небом распахнулся портал — не огненный, не чёрный, но странно холодный, с серебристо-синим отливом, как вода подо льдом. — Нам пора, — сказал он, и голос его звучал неохотно. — Эдем не может быть убежищем вечно.       Кроули кивнул, но не двинулся с места. Он посмотрел в сторону портала, потом — на Асмодея. И в его глазах закипала та решимость, которая всегда предшествовала самым безрассудным и самым нужным поступкам. — Я не пойду с тобой. Мне нужно вернуться, — сказал он тихо.       Асмодей резко обернулся. В его взгляде вспыхнуло всё сразу — страх, гнев, протест. — Ты с ума сошёл. Вернуться? К нему? В логово? После всего? — Да, — спокойно ответил Кроули. — Если ты решил единолично собирать армию и драться с Люцифером, то позволь мне хотя бы вооружить тебя знанием. Ты сам говорил, что у каждого из нас своя роль. Ты командуешь армией. Я — тень. Разведка. Отравленный нож, сокрытый до поры, до времени. И не смей возражать. Больше всего я хотел уйти с тобой, но правильнее будет остаться. Я принял твое решение, прими и ты мое. Если видишь во мне равного себе.       Асмодей стиснул челюсть. — Ты же знаешь, что он тебя убьёт. На этот раз — без права перерождения.       Кроули чуть склонил голову, и его губы тронула мрачная, почти кроткая усмешка: — Знаю. Поэтому и не собираюсь возвращаться с пустыми руками.       Он приподнялся на локте, приблизился к Асмодею так, чтобы слова ложились прямо на его губы: — Слушай…у меня есть план: я во главе карательных отрядов приду в твою обитель на Дальних рубежах. Всё будет по правилам Ада — со спецэффектами: дым, огонь, гнев, и всё такое. А ты… за минуту до нашего появления ускользнешь в портале. Только не забудь оставить после себя след своего пребывания там. Мощный. Такой, чтобы никто не усомнился: ты был там. И исчез. Как крыса. Как предатель.       Асмодей пристально смотрел на него, будто пытаясь разглядеть подвох. Но подвоха не было. Был план. — Мы пойдем по следу, — продолжал Кроули. — Уверенные, что нашли тебя. Мы выиграем время. Может, даже целую неделю. А неделя — это целая вечность, если ты стоишь на пороге гибели.       Долгая тишина.              Потом Асмодей медленно кивнул. В этом кивке не было радости. Только необходимость. Только принятие. — Пусть так, — сказал он. — Но, чёрт побери, ты всё ещё мой. — Да, твой, — прошептал Кроули. И в этих словах не было ни сантимента, ни пафоса. Только истина.       Они встали. Кроули оделся первым, затем подошёл к Асмодею. Коснулся его щеки. Мягко. Почти по-ангельски. И всё же в этом прикосновении чувствовалась вся демоническая тяжесть выбора. — Не дай себя убить, — сказал он. — Мне ведь всё ещё нужно кому-то писать отчёты.       Асмодей не ответил. Он просто притянул его ближе и поцеловал — в последний раз перед расставанием. Поцелуй был долгим, как конец песни, которую не хочется отпускать. В нём было всё: страх, страсть, прощание и клятва. — Возвращайся, — выдохнул он. — Только не как труп в моей памяти. — Постарайся не сгореть в огне, который сам же и запалил, — усмехнулся Кроули. — И потом я вернусь к тебе.       Кроули раскрыл собственный портал и исчез — не оборачиваясь, чтобы не передумать.              Асмодей стоял ещё долго. Затем опустил взгляд и, не скрывая горечи, закрыл за собой врата Эдема, растворяясь во Вселенной.              

***

             Квартира в Аду встретила Кроули затхлой тишиной: мёртвой, глухой. Как будто само пространство затаило дыхание, зная, что он вернулся другим. Что часть его осталась по ту сторону портала — между рассветом, телом Асмодея и тем поцелуем, который всё изменил.              Он шагнул внутрь. Дверь за ним захлопнулась с глухим звуком, как крышка гроба.              И его накрыло.              Не мгновенно — нет. Это было, как если бы в комнату медленно заползала чёрная вода, поднималась до щиколоток, до колен, до горла, пока не стало невозможно дышать. Волна ужаса, отвращения к себе и... чего-то похуже. Чего-то древнего, непрощаемого.              Предательства.              Он предал Азирафеля.              Он предал того, кто стоял с ним на стене Эдема, кто держал его за руку у стен Вавилона, кто плакал рядом с ним, когда Великий Потоп укрыл землю. Того, чьё имя он произносил в сотне молитв, не называя их молитвами. Того, ради кого он бы развернул небо и столкнул звезды в океан.              Он предал его.              Кроули рухнул в кресло, схватился за голову, сжал виски так, будто мог выдавить из себя вину, как яд. Но она не уходила. Только расползалась, отравляла все его существо.              — Я... — выдохнул он, — я не могу...              Он закрыл глаза и увидел образ Асмодея. Его руки. Его голос. Его силу и страх. Усталость, с которой он молился о чужом спасении. Страсть. Преданность. Ту же боль, ту же любовь — но иную. Жгучую, требовательную, не небесную, но всё равно настоящую.        — Это тоже любовь, — прошептал он сам себе. — Чёрт подери, это настоящая любовь. Я люблю его больше жизни.              И он понял: он не солгал, когда шептал Асмодею, что принадлежит ему. И не солгал, когда веками был верен Азирафелю. Потому что они оба — часть его. Потому что без любого из них он не был бы собой.              Он встал, прошёлся по комнате — туда-сюда, словно бешеный лев в клетке, и остановился перед зеркалом. Оттуда на него смотрел кто-то другой. Кто-то сломанный. — Как я теперь смогу смотреть в глаза кому-то из них? — тихо спросил он отражение. — Как... выбрать?       Но ответ был прост — и в этом была его трагедия.              Он не мог выбрать. Потому что выбора не было. Потому что не было «одного». Потому что Асмодей — это его ярость, его Ад, его кровь и жизнь. А Азирафель — его свет, его Рай, его смысл, его дыхание.              Они были не противоположностями, а двумя руками, двумя ногами, двумя крыльями, что несли его ввысь. Двумя половинками его души. Отними одну — жить можно, конечно. Но уже не бежать. Не взлететь. Не дышать полной грудью. То была пожизненная инвалидность.              Кроули опустился на пол и закрыл лицо руками.              И вдруг — неожиданно, болезненно всхлипнул. Один раз. Тихо. Почти беззвучно. Словно где-то в нём умер ещё один бог. — Прости меня, — сказал он в пустоту. Не зная, кому это адресовано.       Азирафелю?              Асмодею?              Или самому себе?              Он сидел на полу долго. Настолько долго, что каменные стены, казалось, стали шептать. Его собственные мысли — замершие и зацикленные разносились эхом, множились и возвращались к нему в уродливых, искажённых формах.              Предал. Предал. Предал.              Он хотел было встать, хотел напиться — разнести проклятые полки с адским вином, кричать, разрушать, выжигать всё вокруг до основания. Но что бы он ни сделал — Азирафель всё равно был где-то там, далеко, ничего не зная, всё ещё веря… возможно, всё ещё любя. И Асмодей… Асмодей смотрел на него сегодня так, будто держал в руках не тело, а сердце, и боялся уронить. Мог ли он ждать такого отношения от Принца Ада? От того жестокого сластолюбца, соблазнившего и пропустившего через свою постель едва ли не половину всех грешников Ада?              Кроули вскочил. Прошёлся по комнате, врезался плечом в дверной косяк. Громко. Нарочно. Чтобы хоть как-то заглушить гул в голове. Но от этого гул стал только громче. Стены всё ещё дышали — или это дышал он сам, хрипло, неуверенно, как после погружения под воду.              Он подошёл к письменному столу, где среди папок с подложными донесениями и отравленных перьев валялась старая, потёртая фотография. Азирафель, облаченный в костюм фокусника, улыбается ему со сцены. Эта улыбка… она пронзила его, как нож. Прямо под рёбра.              Он швырнул рамку в стену.              Стекло разлетелось. Треснуло не только изображение — треснуло в нём. Снова.              Ты — трус.              Эта мысль не звучала голосом Азирафеля. И не голосом Асмодея. Это был его собственный голос. Тот самый, который он заглушал веками. Потому что знал: врать другим — легче, чем врать себе.              Он любил обоих. До одержимости. До боли. До потери собственного «я».              И он не знал, что с этим делать.              Если бы можно было разорваться, расколоть собственную душу, стать двумя демонами — он бы это сделал. Прямо сейчас. Один остался бы рядом с Азирафелем — держал бы его за руку на краю света, как прежде. Другой — сражался бы плечом к плечу с Асмодеем, вырывая Ад из лап безумия и предаваясь страсти в объятиях друг друга. Но у него не было второго тела. Только одно сердце. И то — разбилось.              Кроули обхватил себя руками, будто пытаясь склеиться обратно. Но это не помогало. Он чувствовал себя предателем. Предателем, у которого было две любви и ни одной дороги вперёд. — Что ты натворил… — прошептал он сам себе.       И ни один голос — ни небесный, ни адский — не дал ответа.              Демон не знал, сколько прошло времени. В Аду часы всё равно шли как попало, а в голове у него — и вовсе вспять. Мысли крутились в замкнутом круге, как змей, пожирающий собственный хвост. Вина. Желание. Память. Отвращение. Вина. Желание. Память. Отвращение...              Он сидел на полу, всё ещё не в силах подняться, и вдруг — экран телефона на столе вспыхнул. Немного мимо тонкой трещины в стекле, оставшейся от прошлого всплеска ярости.              "Владыка вызывает. Немедленно."              Сообщение от системы оповещения высшего уровня.              Кроули посмотрел на огонёк экрана так, будто увидел приказ о собственной казни. Он медленно встал, чувствуя, как ноют суставы, будто за эти часы постарел на несколько тысячелетий. Пальцы дрожали, когда он потянулся к мобильнику. Прочитал. Не ответил.              К собственному ужасу, чувствуя облегчение.              Да, именно так. Он впервые со времени возвращения из Эдема почувствовал странную ясность. Холодную, отчаянную. Если Люцифер призвал его — значит, подозревает. Или догадывается. Или уже знает. Или просто решил сорвать на нём злобу за слишком долгие поиски своего врага. И это значило, что всё может закончиться прямо сейчас.              Закончиться!              Не пафосно. Не героически. А именно закончиться. Без отпущения грехов. Без отпевания. Без слёз. Просто — пустота, и всё.              Он даже не надел пиджак. Просто шагнул в ближайший телепорт и позволил себе последнюю мысль — крамольную, трусливую и бесконечно желанную: если он убьёт меня… это будет лучше. Это будет справедливо. Это будет… облегчением, воздаянием. И мне не придется выбирать.              Именно с этим настроем он появился в Чёрном зале.              Люцифер ждал его, как всегда — безмятежный, холодный, в своей чёрной мантии, расстёгнутой на груди. Свет из неестественных окон заливал обсидиановый зал кровавым сиянием, и даже воздух был густым, как кипящая ртуть. — Кроули, — протянул Люцифер, не поднимая глаз. Он перебирал бумаги — мнимое занятие, потому что он знал всё без них. — Ты, как всегда, задерживаешься. Отсутствие пунктуальности — признак надлома? Или, может, вызова?       Кроули не ответил. Стоял, чувствуя, как в груди что-то сжимается, но на этот раз — не от боли, а от внутреннего, нечеловеческого самообладания. — Я нашёл след, — сказал он глухо. — На Дальних рубежах. След Асмодея.       В этом голосе не было ни пафоса, ни страха. Только тихая готовность. Кроули не собирался оправдываться. Он не собирался торговаться. Только — дать информацию. И принять кару. Если та последует.              Люцифер поднял голову. Медленно. Его глаза вспыхнули, как две чёрные дыры, в которых исчезали целые миры.              — Правда? — спросил Владыка.              — Да, — подтвердил Кроули. — Его обитель на самой границе обозримого космоса. Всё ещё пахнет им. Он побывал там недавно. Быстро скрылся. Но я уверен — там его штаб. Он вернется. А может, уже там.              Люцифер встал. Подошёл ближе. Его шаги отдавались, как удары колокола. — Ты уверен? — повторил он. — Да, — сказал Кроули. — Я поклялся служить Вам, Владыка. Позвольте же исполнить клятву. Выдайте разрешение на межпространственные перемещения, и я во главе отряда самых кровожадных и отпетых карателей совершу налет на врага и принесу Вам его голову.       Он не знал, верит ли Люцифер. Но даже это было неважно. Пусть он сказал только половину правды и скрыл свои истинные мотивы — Кроули знал, что Повелитель всё равно её примет. Потому что ложь и правда — всего лишь ингредиенты в адской алхимии власти, а Владыка был настолько одержим поиском врага, осмелившегося бросить ему вызов и погряз в собственном безумии Творения, что, казалось, растерял всю свою проницательность. А может, это Кроули за годы опасного шпионажа научился виртуозно скрывать собственные мысли и противостоять любой попытке манипулировать его сознанием.              Люцифер смотрел на него долго с таким выражением, будто видел насквозь — не плоть, не оболочку, не мысли даже, а саму структуру души. Или того, что от неё осталось. И это молчание длилось долго. Бесконечно. Как будто всё, что должно было быть сказано, уже прозвучало — и теперь оставалось только взвесить.              Кроули стоял неподвижно, ощущая, как между лопатками холодеет воздух. Он ждал. Он был готов к разоблачению. Его тело — спокойно. Душа — растерзана. Мысли — в ловушке. А голос — на пределе.              И вот, наконец, Люцифер чуть кивнул. — Хорошо, — произнёс он, и голос его, как всегда, был не громким, но заполняющим весь зал. — Мы выходим на охоту. — Кроули напрягся, но не успел ни обрадоваться, ни испугаться, как Владыка добавил, — я сам возглавлю рейд.       Тишина. Резкая. Леденящая.              Кроули моргнул. — Простите?       Люцифер усмехнулся краешком рта. Его пальцы зацепили край мантии, и он словно стряхнул с неё прах веков. — Ты слышал. Я поведу отряд сам. Эта грязная работа слишком важна, чтобы поручать её... безруким посредственностям. А доверие, Кроули, вещь слишком дорогая, чтобы раздавать его направо и налево. Даже таким верным слугам, как ты.       Он специально сделал этот акцент. Язвительный. Ядовитый.              Кроули, к собственному удивлению, ощутил не страх, а глухое, животное возмущение. Всё пошло не по плану. Всё могло рухнуть, если Люцифер окажется на передовой. — Владыка, — процедил он, складывая руки за спиной. — Простите мою дерзость, но разве не слишком много чести для предателя, если сам Люцифер отправится бороздить пространство в поисках, точно адская гончая?       Тон — ядовито-учтивый. Слова — отточенные. Гримаса — с намёком на обиду. — Ваша святая... — он чуть замешкался, — простите, демоническая репутация не требует того, чтобы вы лично марались о грязь, сбежавшую из подземелий. — Грязь? — Люцифер прищурился. — Ты назвал Асмодея грязью?       Кроули замер. Ловушка. Он знал это. Но иного пути не было. — Я назвал его тем, кем он стал. Предателем. Вашим врагом. И, да — в текущем статусе, не более чем грязным псом, бегающим по границе миров. И позволить ему чувствовать себя достойным Вашего гнева... это опрометчиво.       Пауза. — К тому же, — добавил он, — если демоны увидят, что Вы лично гоняетесь за ним, они подумают... что Вы боитесь. Что Вы признаёте угрозу. А если они увидят слабину — они пойдут за тем, кто внушает надежду. Даже если это предатель. Даже если это Асмодей.       Слова вылетали быстро, остро, точно иглы. Они были продуманы и опасны. Кроули шагал по тончайшему льду, зная, что может провалиться в любой момент. — Отправьте меня. С отрядом. Не поднимайте тревогу раньше времени. Я… — он вздохнул. — Я закончу это для Вас. Без шума. Без жертв с нашей стороны. Без лишних слухов. Если, конечно, Вы всё ещё доверяете мне. Я приведу его живым и брошу к Вашим ногам, чтобы Вы определили его дальнейшую судьбу.       Он вложил в это слово всю тяжесть последних дней. Доверие. Оно звучало, как проклятие. Как просьба. Как вызов.       Люцифер подошёл совсем близко. Он смотрел в его глаза — долго. Слишком долго. И в этом взгляде было что-то… смертельное. — Ты боишься, что я увижу его раньше тебя, Кроули? — прошептал он. — Что я увижу его… таким, каким ты уже увидел и пойму, что все вокруг меня — ложь?       У Кроули в груди всё сжалось, но он не отвёл взгляда. — Я боюсь, что он заставит Вас почувствовать, что у него есть шанс. — Голос его был низким, почти шипящим. — И это будет слабостью. Вашей. Не моей.       Молчание снова заполнило зал. И вот — Люцифер шагнул назад. Вернулся к трону. Сел, будто ничего и не было. Рука его улеглась на поручень, а пальцы нервно забарабанили по золотой поверхности. — Собирай отряд. Я пойду с Вами. И точка!       Кроули медленно кивнул. Поклонился. Слишком низко, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Спорить было бесполезно, оставалось только подчиниться.        — Будет исполнено, Владыка.       Он развернулся — и шагнул прочь. Холод по коже, холод в душе. Теперь всё зависело от времени. И от того, успеет ли Асмодей уйти за минуту до того, как адские псы вломятся в его обитель и разорвут на части.              Каратели в оговоренный час встретились на орбите Земли — черные тени древнего мифа, возвышающиеся в пустоте над синим шаром, где когда-то бурлила жизнь. Облаченные в боевые доспехи — не доспехи даже, а фрагменты сущности: застывшая магма, осколки утерянных миров, пепел павших звёзд. Люцифер был первым. Кроули — вторым. За ними — целый отряд молчаливых карателей, созданных не для сражений, а для казней. То были не воины — убийцы.              Межпространственный мост открылся в воздухе, как рана в ткани мироздания — с жужжанием, с рвущимся наружу звуком вечного шёпота. Пространство выгнулось, исказилось, и первые фигуры шагнули в разлом.              Кроули почувствовал, как сжимается горло. Он знал, куда они идут.              Метеор. Странствующий. За которым волочился не свет, а шлейф магической энергии — узнаваемой, резонирующей с ним до боли в костях. Асмодей. Он действительно вернулся сюда. Его убежище — остов древнего тела, когда-то бывшего планетой, теперь — просто куском мёртвой материи, несущимся сквозь бескрайние просторы Вселенной.              Когда они прорвались через заградительный барьер внутрь обители, воздух зазвенел. Пространство резко сжалось, время пошатнулось.              Кроули сразу понял, что опоздал — почти. Почти.              Асмодей стоял у портала. Одетый в чёрное, босиком. Его волосы колыхались, как пламя, замкнутое в невесомости. Лицо было сосредоточенным. Он уже знал. Он почувствовал приближение, встретившись взглядом с возлюбленным.              И в этот миг — всё замедлилось. Секунда, в которой уместилось всё: вина, прощение, страх, любовь. Кроули не кричал. Он не мог. Лишь шагнул — инстинктивно, протянув руку вперед, будто пытался остановить катастрофу одним жестом. Но Люцифер был быстрее.              Он предстал во всей мощи, во всём своем безумии. Превратился в облако черного дыма, как тень от неназванного греха, и бросился вперёд, разрывая преграды, вырывая реальность, как тряпку из рук портного.        — АСМОДЕЙ! — взревел Властелин Бездны, и звук его имени отозвался в сердцах всех присутствующих болью.              Он ударил магией — не словом, не заклинанием, а чистой волей. Потоком, как гвоздь, пригвоздил Асмодея к кромке портала, отбрасывая его в сторону, ломая гравитацию, пространство, рёбра. Повелитель Похоти отлетел, ударившись о стену обители, с кровавым следом сползая вниз.              Кроули выдохнул сдавленно.       Асмодей поднялся. Медленно. С кровью на губах, с растрёпанными волосами, с глазами, в которых горело нечто древнее и чистое. С решимостью, от которой у Кроули затряслись поджилки.        — Великий Владыка. Первый изгнанник. Сам решил испачкаться? Не чаял я, что ты так испугаешься…        — Сегодня ты умрешь, — прорычал Люцифер. — За измену. За дерзость. За то, что ты посмел стать кем-то, кроме моей тени.              И снова обрушился на него.              Огни Ада и остатки света столкнулись. Кроули отступил — рефлекторно. Один каратель был испепелён на месте. Волны ударной магии били, как приливы в гробовой приливной зоне: без пощады, без закона.              Асмодей отбивался. Его тело двигалось с грацией, не присущей демонам Ада. Он не сдавал позиций — он бился, как равный. И каждый его удар был наполнен отчаянием и стремлением не выжить, а выстоять. За себя. За идею. За того, кого любил. Хотя всегда считал себя не способным на такие чувства.              Он не звал на помощь.              Он не просил пощады.              Он сражался.              И Кроули стоял, замерев. Разрываясь между желанием броситься в драку, чтобы помочь Асмодею и верой в то, что он справится сам. Дьявол, он не должен вмешиваться. Не должен разоблачить себя, иначе они утратят преимущество. И в то же время что-то сжималось в его груди с каждым ударом и нашёптывало: «Если ты дашь ему умереть — ты умрёшь без него».              Люцифер развернулся, как буря, и ударил снова.              Асмодей упал на колени. И Кроули — шагнул вперёд, но тут же остановился, получив предостерегающий взгляд возлюбленного. Из уголка губ Асмодея стекала кровь. Его взгляд — тёмный, затуманенный, но упрямый и все еще пылающий, не оставлял сомнений — он будет биться до конца. Несмотря ни на что.              И в этом было что-то пугающее.              Люцифер подошёл ближе. В его руках сворачивалась магия, как канат, как удавка. — Я надеялся, ты сдохнешь быстрее, — холодно сказал он. — Но, если уж ты хочешь умирать медленно — я исполню твою волю. Ты будешь страдать так, как не страдало ни одно существа в этой Вселенной. Ты будешь молить о милосердии, которого не получишь. Ты будешь призывать смерть, но не умрешь, пока мне не надоест наша маленькая игра.       Он поднял руку, замахнулся — но не успел.              В тот миг, когда над Асмодеем нависла смерть, когда вся обитель наполнилась грохотом магии и гневом Люцифера, случилось невообразимое. Князь поднял лицо навстречу тьме и прикрыл веки. В воздухе замерло всё: пепел, плазма, страх. Даже сама реальность будто сделала паузу, предчувствуя — сейчас случится что-то, что нельзя развидеть. Слова, не слышимые ушами, но отзывающиеся в самой душе, сорвались с губ Асмодея. Это не было заклинание. Это была молитва. Светлая. Древняя. Забытая даже ангелами. Тем более демонами.              И она сработала.       Сначала — тишина. Затем вспышка. Белее, чем рождение звезды, чище, чем первая мысль Творца. Свет рванулся наружу из глаз Асмодея, вырвавшись, как буря, как крик, как обет. Он не сиял — он пылал. Не освещал — выжигал скверну.              Демоны закричали.              Каратели бросились врассыпную, будто рать пауков, охваченных огнём. Их доспехи плавились, сущности трещали, некоторые исчезали, не успев даже осознать, что происходит.              Кроули, стоя ближе всех, схватился за грудь. Боль пронзила его, как копьё в день Падения. Он ощутил то же самое — жар священного пламени, от которого можно было сойти с ума. Он зашатался, упал на одно колено, захрипел, но не отвернулся. Он не мог. Демон, будто завороженный смотрел, как Асмодей воссиял, понимая, что еще чуть-чуть и этот самый свет выжжет из него все сущее.              Свет исходил не из тела. Из души. Из глубин сущности. Асмодей — демон желания, греха, разрушения — воссоздавал в себе то, что должно было быть давно сожжено адским пламенем: искру небес. Силу, что некогда низвергла тысячи Падших из Серебряного града. И сейчас он позволил ей вырваться.              Люцифер взвыл.              По-настоящему. Как раненый зверь. Его отшвырнуло в сторону, будто всполохом ветра. Его гордость треснула. Его магия истончилась. Он пытался кричать заклятия, но они сгорали на подступе к свету. Его волосы вспыхнули, его кожа треснула.              Кроули видел, как Владыка падает. Впервые. И знал — если бы Асмодей хотел убить его, он бы мог. Но не сделал этого. Свет растворял зло, но не жаждал мести. Он просто был — в том и состояла суть. Свет нес в себе толику милосердия, которая, быть может, против воли передалась и его носителю. Демон Асмодей убил бы врага, не задумываясь, но Асмодей, призвавший в себя божественное сияние, так поступить уже не мог.              И вдруг, пространство содрогнулось. Портал, который собирался поглотить Асмодея, вспыхнул серебром. Но теперь — он открылся не наружу. А внутрь. В никуда. Или в начало. Асмодей посмотрел на Кроули. Один взгляд. Не прощание. Не благодарность. Любовь и извинения.              И исчез.              Прямо на глазах. Свет схлопнулся, как вдох. Портал погас. И тьма снова обрушилась на странствующий метеор.              Люцифер поднялся. Его лицо было искорёжено. Не болью — унижением и гневом. В его глазах полыхало не пламя — пустота. Он обернулся к остаткам отряда — те лежали поверженные, некоторые просто канули в Лету. И ярость хлынула из него, как поток лавы.              Он ударил магией по полу, по стенам. Обитель трещала. Куски метеора откалывались и улетали в вакуум. Он ревел, крушил, разносил всё, что было рядом.              — ПРЕДАТЕЛЬ! — орал он. — Я ИЗНИЧТОЖУ ТЕБЯ. В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ Я БУДУ ГОТОВ.              Кроули не двигался. Не вмешивался. Не пытался успокоить. Он просто лежал, стараясь не обращать внимание на адскую боль, что разливалась по его телу после световых фокусов Асмодея. Пепел падал на плечи. В ушах звенело. Внутри было только одно: нестерпимый жар обугливающихся внутренностей. Но по душе благоговейно растекалось удовлетворение.              Кроули знал, что Люцифер все понял. Теперь все знали. Асмодей и был тем самым. Избранным. Тем, о ком говорили свитки Семи Печатей и сокрытые пророчества. Тем, чьё падение должно было стать восхождением. Тем, кто мог возродить мир из пепла.              Не Люцифер. Не Кроули. Асмодей.              Мир, наконец, обрел своего Мессию.